Обычно Марина Павловна обходилась без очков. Даже читала, держа книгу в вытянутой руке и откинув голову, очки в это время покоились в волосах надо лбом. Но стоило Марину Павловну чем-нибудь обидеть, как она надевала очки, замолкала и сразу становилась отчужденной и недоступной. Словно вместе с очками надевала броню от обид.

На углу, возле трамвайной остановки, Сергей с тоской посмотрел на стеклянные двери домовой кухни. Бабушка частенько встречала его после школы, и они дружно шли в «Лентяйку», как в обиходе называлась домовая кухня, полакомиться свежими пирожными. Здесь пирожные были, на взгляд Сергея, вкуснее, чем в «Севере», куда они ходили всей семьей праздновать окончание Славкой и Федором восьмилетки.

Это было в июне. Отец с матерью приезжали тогда в отпуск из Индии. В доме у них было в то время людно и шумно. Бабушка ворчала: «Как на вокзале», а сама радовалась множеству интересных людей. По ночам Сергей просыпался от взрывов хохота в большой комнате. А когда гости расходились, Сергей с завистью прислушивался к таинственно-волшебным словам, которыми обменивались родители, тренируясь в хинди по самоучителю.

И тогда, в «Севере», отец веселился вовсю. Так только он один может: объединить вокруг себя самых незнакомых людей и заставить их веселиться, как маленьких. Мать сначала смущалась, когда отец на все кафе начал рассказывать забавные истории, которые приключились с ним в Таджикистане. А потом хохотала до слез. Даже молчаливая, строгая Анисья Савельевна смеялась, а уж ее-то рассмешить, кроме отца, никому не удавалось. За соседними столиками вначале удивленно оборачивались, пожимали плечами. Потом начали улыбаться. А потом даже уходить не хотели, просили отца: «Еще, пожалуйста!» А один пожилой бородач подсел к их столику и заявил, что такого компанейского человека, как Серегин отец, он в жизни не встречал. Видно, не очень-то везло ему в жизни на людей.

Славке хорошо, на отца похож. Такие же светлые волосы, зеленые глаза под широкими веками. Брови высокие, темные, а рот смешливый, со вздернутыми уголками. Из-за этих уголков, даже когда они сердятся, кажется, что улыбаются исподтишка. Да и характером Славка вылитый отец. А вот Сергей похож на мать. У матери такие же конопушки на носу, волосы черные, жесткие, а глаза сине-серые. Бабушка считает: если на мать похож — счастливый. Ничего себе счастливый… дальше некуда!

Сергей взглянул на замкнутое лицо бабушки и затосковал. С раннего детства не переносил бабушкино молчание, страдал от него глубже, чем от иронических разносов отца. Маленьким он отчаянно ревел, когда бабушка замолкала. А сейчас что делать?.. И просить прощения бессмысленно. Бабушка не признает сцен раскаяния. «Если ты понял, — говорит она, — постарайся не повторяться. А не понял, так не унижай себя и других пустыми словами».

Единственное средство, выводящее бабушку из молчания, — это юмор. Сергей лихорадочно рылся в памяти, надеясь извлечь хоть что-нибудь, что бы бабушка оценила, но ничего сносного вспомнить не мог.

— Ба, — сказал он, отчаявшись, — я прочел в «Науке и жизни»: ученые со всего мира бьют тревогу… В морских портах бешеное количество крыс развелось, и никакие яды их не берут, представляешь?

Бабушка молчала, и было не понятно, слышала ли она вообще Сережкины слова.

— Ба, ну что ты молчишь? Тебя это не интересует? — спросил он, забежав вперед.

— Меня интересуют не портовые крысы, а странное поведение моего младшего внука, — сухо сказала бабушка.

Сергей сник. Как ни старался он отдалить минуту объяснения, увести разговор в сторону, минута эта все-таки наступила. И именно сейчас, когда в бабушке не успел остыть гнев, вызванный беседой с директоршей. Уж лучше бы молчал и не лез со своим юмором…

— Значит, государству все равно, — все так же сухо продолжала бабушка, — один человек работает, другой присваивает себе его труд, а государству все равно?

— О чем ты? — удивился Сергей.

— Как о чем? — в свою очередь, удивилась бабушка. — Я повторяю ценную мысль, которой ты так щедро, не смущаясь, поделился с директрисой.

И Сергей вспомнил. Он действительно нес какую-то ахинею директрисе после столкновения с Ефимом. Сейчас даже и не вспомнить, что он там наговорил.

— Ба, — понуро спросил он, — ты меня хорошо знаешь?

— До сегодняшнего дня я была в этом уверена.

— Я очень плохой человек?

Марина Павловна остановилась, приподняла очки двумя пальцами и внимательно из-под очков посмотрела на Сергея. За последний год он перерос ее почти на голову.

— Не очень. А что?

— Если… если тебе сказали про меня плохое, ты вот так… сразу и поверила?

— За последние два часа я не слышала о тебе от директора ни одного хорошего слова. Уверена, что здесь какое-то недоразумение.

Сергей облегченно перевел дыхание, точно все время боялся услышать другой ответ. И тут же устыдился. Как он мог сомневаться — это же бабушка!

— А она сразу поверила…

Он сказал это самому себе, своим мыслям, но Марина Павловна услышала.

— Если ты имеешь в виду вашу директрису, то, во-первых, она не знает тебя так, как знаю я, а во-вторых, в твоем возрасте, Сергей, пора бы уже осознать силу слова. Кулак не аргумент.

— Это смотря для кого, — с горечью возразил Сергей, радуясь в глубине души, что бабушка неверно истолковала его слова.

2

Димитриевы жили в угловой квартире на шестом этаже громадного дома, выстроенного в конце прошлого века компанией Нобель. Сергею нравился их дом. Он высился в конце улицы, почти на берегу Малой Невки, возле Крестовского моста. Этакая могучая четырехугольная крепость, разделенная внутри флигелем на два двора.

Четыре длинные арки-тоннеля прошивали массив насквозь, и машины проезжали под домами, как по переулкам. Парадная сторона крепости, разукрашенная по фасаду орнаментом из голубой и бордовой керамики, выходила на узкую шумную улицу, мощенную еще по старинке, диабазом. А окна их квартиры смотрели на пустырь, за которым до самого горизонта тянулись красные корпуса заводов, заводиков и яростно зимой и летом дымили трубы.

Во всяком случае перед нашими окнами не стены других домов, а индустриальный пейзаж, — говорила бабушка, ежедневно смывая с подоконников жирную копоть.

В первом дворе Сергея ждал Вадим. Рядом с ним стоял толстый туповатый девятиклассник Емельянов, или, как его звали во дворе, Меля. Он был самым добродушным парнем во всем доме. Ребята его возраста давно упорхнули со двора в свою взрослую жизнь, а Меля все таскался за пятиклассниками. Чинил им велосипеды, точил коньки, собирал микро-моторчики для поделок и, если кто-нибудь из них просил «дать по лбу» очередному обидчику, охотно давал, не спрашивая за