– Лучше уж я буду собой, – возразила я, поднимая со стола позолоченную клеточку. В ней с жадным щебетом порхала между жердочками пара коноплянок с красными шейками. После не заставившей себя долго ждать свадьбы в Кардуэле наша старшая сестра без оглядки ускакала в Лотиан навстречу своей королевской судьбе, оставив этих бедных созданий. – Удивительно, что они так долго протянули в такой крохотной клеточке.

– Только, пожалуйста, не выпускай их, – предупредила Элейн.

Я отнесла клетку на подоконник и насыпала в нее зерен.

– Я ни за что не смогу стать тобой, это точно. Мне все эти правила не запомнить.

– Ну, придется постараться, Морган. Новый малыш будет брать с тебя пример.

Мы еще обсуждали тонкости смены наших ролей, когда ворвавшаяся Гвеннол пронеслась мимо нас, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

– Все эти годы! – причитала она. – Все эти дети, которым я помогла благополучно появиться на свет! – Она металась вдоль моей незастланной постели, поглаживая туго натянутые простыни. – Я присутствовала на всех родах, а теперь, видите ли, «ей нужна помощница, которая соответствует королевскому достоинству». А ведь это девчонка, которой – сколько там? – лет пятнадцать? Да что она может знать?

Мы обе придвинулись ближе к Гвеннол, когда та, безудержно рыдая, осела на перины. Я подтолкнула Элейн локтем:

– О чем это она?

– Не знаю, – прошептала в ответ сестра.

– Спроси ее. Моргауза спросила бы.

Элейн с сомнением посмотрела на меня, а потом, вытащив из рукава платок, подошла и протянула его нашей няне.

– Гвеннол, что случилось? Что-то с матушкой, она заболела?

– Ох, моя госпожа, это просто я неотесанная такая. У вашей леди-матери начались роды, но она здорова и перенесет их, как всегда, стойко. – Она громко высморкалась в платок. – А я-то, глупая, думала, что буду при ней, как когда вы на свет появлялись.

– А тебе не позволили? – подала голос я.

– В этот раз – нет. Король прислал своих людей, и я должна с этим смириться. – Она встала и затолкала платок куда-то себе в кертл[3]. Не принимайте мои нюни близко к сердцу, деточки. А теперь бегите, позже увидимся.

Уже под утро, лежа без сна в своей кровати, я услышала детский крик, громкий, полный новой жизни, и поняла, что все позади. За окном зарей сиял горизонт, побеждая сопротивление ночи, в ожидании мига, когда свет разметает последние остатки тьмы и взойдет солнце.

– Мертворожденный?

– Да. Та рыжая девчонка сказала, что это был сын, но он даже дышать не начал. Король немедленно отправил его в Кардуэль, хоронить.

– Бог мой, бедная леди Игрейна!

Я села в постели с затуманенной после неспокойного сна головой. Дверь в опочивальню Гвеннол была открыта, поэтому я спустила ноги на пол и прокралась туда. Гвеннол и Констанс жались друг к дружке, на обеих еще были ночные одеяния. Пронзительный белый свет сиял за их склоненными головами, отчего они походили на скорбящих святых, нарисованных на церковной стене.

Нянюшка перекрестилась и разразилась потоком слез.

– Надо было нас туда пустить. Мы-то никого не теряли, верно? Уж не на таком сроке всяко.

– Да уж знаю, голубушка моя, – сказала Констанс. – Неопытную девку в одиночку послали роды у благородной дамы принимать, в такое и поверить трудно!

– Я слышала, как младенчик заплакал, – заявила я. – Может, все это ошибка.

Они уставились на меня, а потом обменялись потрясенными взглядами. Гвеннол печально покачала головой:

– Не могло такого быть, утеночек мой. Не плакал никакой младенчик, уж точно не в нашем мире.

– Но я слышала! – настаивала я. – А девчонка эта рыжая и наврать могла.

– Это тебе, деточка, приснилось, – живо возразила Констанс. – Иди-ка обратно в постельку.

– Тебе, милая, еще рано вставать, – проговорила Гвеннол. – Ложись, у тебя вид до сих пор усталый. – Она терпеливо сопроводила меня обратно под одеяло и вернулась к Констанс.

Я дождалась, пока она закроет разделявшую нас дверь, а потом вскочила и как могла быстро побежала в матушкину комнату окнами на юг, где она всегда жила, будучи герцогиней, – чтобы найти ее там и убедиться, что я действительно слышала что-то. Но покои были покинуты: постельное белье и шторы оказались сняты, все поверхности – надраены дочиста, не осталось ни сброшенной одежды, ни забытых четок. Матушку явно поспешно перевели обратно в выходившие на север королевские покои, под присмотр бдительных глаз Утера.

Сломленная, я рухнула на пол. У меня не было сомнений, что плач мне не приснился. Я знала, что младенец, который не сделал вдоха, не мог кричать, но зачем кому-то выдумывать такой ужас?

Что-то прохладное коснулось вдруг костяшек моих пальцев, мягкое, внезапное, будто перышко или кошачьи усы. Бледная прядь тумана тянулась через половицы к открытому окну, благодушно сияя в свете раннего утра. Я уже видела такое в день смерти отца, когда туман вился вокруг ноги человека, укравшего его лицо. Я встала и прошла вдоль белесой нити к подоконнику, проследив, как она спускается по стене башни, тянется по траве через мыс, а потом, скользнув вниз меж скал, исчезает в бухте.

Я выбежала из пустых покоев, спустилась по ближайшей лестнице и выскочила через боковую дверь, следуя вдоль исчезающей струйки тумана сперва по каменистой тропе, а потом по пляжу, пока не оказалась на мысу, у кромки воды. Холодная волна окатила мои босые ноги.

Маленькая лодка без паруса уже покидала пределы залива и почти скрылась из виду. Кипучее синее море Тинтагеля, которое славилось в наших бухтах своим бурным нравом, было ровным, как стекло, под окутанным туманом суденышком. Я смогла лишь разглядеть на веслах фигуру с блестящими медью волосами: это столь поспешно покидала нас таинственная рыжая девушка. Напротив нее сидела другая фигура, неразличимый на фоне сияющей морской глади – темный сгусток, державший нечто похожее на тяжелый тряпичный тюк.

Я прищурилась сильнее, но напрасно; лодка вышла из бухты, оставив за собой туманный след. Но когда море будто очнулось, пенясь и вздымая валы пуще прежнего, я услышала его – дерзкий пронзительный звук, сильный, полный жизни, бесконечно яростный; я уже слышала прежде этот вопль. Или, возможно, это всего лишь корнуолльский ветер возобновил свой протест? Крик быстро исчезал из памяти, теряясь в эхе ревущих волн.

Глава 6

В день, когда мне исполнилось восемь, меня призвали к матушке в ее полутемную спальню, выходившую окнами на север. Она лишь недавно стала вставать после родов. Матушка бросилась ко мне, обняла, прижалась щекой к щеке, а я вдыхала ее знакомый запах розового масла, которым она душила свою ванну. Когда объятия разжались, я стала вглядываться в ее лицо, осунувшееся, усталое, но