царственным святым званием и выразить вам свое почтение как своей леди-матери и высокочтимому лорду-отцу.

Это была умно составленная клятва, призванная не оставлять сомнений в нашей преданности. Утер поднялся, удовлетворенно кивая головой, и сделал ей знак встать.

– Леди Моргауза, я рад назвать тебя дочерью и даровать тебе титул принцессы Британии в знак признания твоего статуса под моей королевской властью. – Он взял руку Моргаузы и поцеловал ее. – Но как твой отец и король я могу сделать для девы такой красы куда больше.

По его знаку от группы рыцарей у помоста отделился мужчина. Рядом с сестрой он казался высоким, как дерево. Казалось, ему пристало скорее владеть крепкой дубиной, чем мечом с золоченой рукоятью, который висел у него на боку. Лет на десять старше шестнадцатилетней Моргаузы, он держался очень прямо, подтянутый и крепкий на вид, с темно-рыжими кудрями и такой же бородой. Его церемониальная кольчуга сияла чистым серебром, на поясе пылали рубины.

Моргауза сперва, кажется, встревожилась, оказавшись в огромной тени незнакомца, и принялась опасливо разглядывать его широко раскрытыми глазами, но он низко поклонился, и при виде короны сестра преобразилась и улыбнулась ему, просияв от осознания того, что ей предстоит.

Утер взял ее руки и уверенно вложил в подставленные ладони рыцаря.

– Король Лот Лотианский и Оркнейский, – проговорил он, – обручаю вас с моей старшей дочерью Моргаузой, принцессой Британии. Да будет ваш союз долгим, радостным и принесет вам много сыновей. – Утер повернулся к моей сестре, которая к тому времени уже улыбалась нежной улыбкой. – Повинуйся этому человеку как своему господину, дочь моя. Почитай его телом и духом и покажи себя достойной королевой.

– Да будет так, лорд-отец, – ответила Моргауза.

Неужели лишь я одна помнила нашего настоящего отца, супруга матушки, который был подле нее восемнадцать лет, человека, который любил нас, дал нам дом, которым мы гордились? Я сжала зубы, чтобы не разрыдаться.

Маленькая ручка, прохладная и сухая, обхватила мой кулак, и я подняла глаза на спокойное лицо Элейн, такой уверенной и чуждой снисхождению. Она сжала мне пальцы и покачала своей мышиной головкой в своей обычной манере: ни дать ни взять мудрая старушка. Этого хватило, чтобы я проглотила слезы, когда ее ручка исчезла, а сама она, демонстрируя во всей красе свое врожденное безразличие к судьбе, отправилась приносить клятву, принимая новые титулы у погубителя нашего отца. Никакого мужа моей второй сестре назначено не было, и меня передернуло от облегчения.

Пришла и моя очередь. Утер, который снова уселся, подозвал меня движением кисти, и я вздрогнула. Бальзам печали, охлаждавший чувства, мгновенно испарился, оставив после себя то единственное, на что я была способна: ярость. Горячая ярость вилась у меня под кожей, будто ползучее растение.

Лишь умоляющие глаза матери заставили меня идти вперед. Я не желала ни его земель, ни титулов и уверяла всех, кто соглашался слушать, что хотела бы остаться при корнуолльском имени, с которым рождена. Но, конечно, сейчас сказать это было нельзя; мне следовало выразить преклонение, принять причитающиеся почести и, самое главное, молчать.

Так я и сделала. Я стояла, прямая, как древко копья, под выжидающим, тлеющим потаенной злобой взглядом Утера Пендрагона, не произнося ни единого слова.

Сперва он пытался заполнить молчание, наградив меня землями для будущего мужа и, будто ядовитую мантию, набросив мне на плечи титул принцессы Британии. Но я так и стояла с закрытым ртом, на негнущихся ногах. Не будучи глупой, я понимала, чем это мне грозит, но мне было все равно. Я обратилась в камень, будто ярость Медузы развернулась во мне так, что ее взгляд упал на собственное свирепое отражение.

Лицо Утера потемнело от прилива крови, его плечи заерзали по спинке трона.

– Теперь, Моргана, ты должна опуститься на колени.

Я не сдвинулась ни на дюйм.

– Делай, что велено, – предостерегающе произнес он. – Встань на колени и поклянись, как твои сестры.

Я снова не повиновалась.

– Она волнуется, – сказала матушка. – Дитя мое, сделай, как говорит король. Опустись на колени, коснись его мантии и скажи слова, которые выучила.

Но она больше не была моею матерью, став, скорее, самозванкой, принявшей ее образ, тенью женщины, в которую я верила всей душой. И я осталась стоять.

Тяжелая тишина опустилась на тронный зал, как будто в него забрел ужас и затесался среди гостей. Утер Пендрагон вскинул руку, похожую на когтистую лапу, возможно, желая свернуть мне шею, и на миг я даже захотела этого, чтобы все увидели его грубость, его жестокость, его себялюбие. Но он лишь щелкнул большим и указательным пальцем, и звук разнесся меж стен. Из-за трона шагнул коротконогий рыцарь с лицом как топор.

– Ульфин, – взревел король, – поставь ее на колени.

– Но, мой господин… – начала матушка.

– Нет, госпожа моя, – ответил Утер, – у нее был шанс.

Тяжелая жесткая рука упала на плечо, клоня вниз мое маленькое тело, пока колени не коснулись холодного камня. Сэр Ульфин приподнял край золотой мантии Утера Пендрагона и сунул мне в руку, прежде чем отступить на свое место в тени хозяина.

– А теперь говори, – скомандовал Утер. – Ты – дочь короля и должна вести себя соответственно. Признай свой титул, поблагодари за щедрые милости и назови меня лордом-отцом. – Он навис надо мной своим многажды сломанным носом, глядя сверху вниз. – Говори, Моргана. Скажи: «Благодарю вас, лорд-отец».

Моя способность ненавидеть всегда была велика, но, в отличие от характера, она не родилась вместе со мной; она не жила у меня в крови, а появилась на свет в тот день, у ног Утера Пендрагона, когда он требовал, чтобы я признала его отцом.

– Ты мне не отец, – сказала я и плюнула ему под ноги.

Кажется, сотни рук тянулись ко мне, когда я бежала, слепо расталкивая ряды разодетых в яркие платья тел, и дочерняя преданность пела в моих жилах. Я была проклята, но победила.

Или так мне казалось, пока до моих ушей не донесся смех.

В самый разгар моего триумфа Утер Пендрагон откинулся на спинку трона и разразился низким, леденящим душу радостным воплем. Мои ноги тут же налились свинцом, а кружащие голову последствия бунта уже таяли от звуков его лающего хохота.

– Пусть себе идет, – забавлялся он. – Она испугана, ошеломлена, она практически еще дитя. Похоже, – обратился он к подданным в шутливой манере, – мне нужно подучиться тому, как управляются с дочерьми!

И все в зале облегченно расхохотались, стараясь поскорей развеять густую, будто дым погребального костра, атмосферу. Когда все отвлеклись, Утер сделал быстрый призывающий жест, и ниоткуда вынырнула сильная рука, схватила меня за запястье и