– Милая моя Морган, – сказала она, – какой подарок тебе хотелось бы на день рождения? В Каэрлеоне маршал вывел несколько отличных пони.

– Хочу, чтобы мне давали уроки, – выпалила я.

Я годами подслушивала, как тинтагельский священник занимается с Элейн и Моргаузой, впитывая каждое слово. А недавно даже принялась отскабливать покрытую воском дощечку Элейн и без конца практиковать на ней навыки письма, чтобы довести их до совершенства.

– Я должна была начать учиться еще год назад, но… про это забыли.

Матушка слегка поморщилась.

– Хорошо, доченька. Можешь сидеть вместе с Элейн, когда отец Феликс приходит учить ее письму и счету.

– Категорически нет!

Откуда-то из тени выступил Утер Пендрагон, его глаза пылали, как уголья в камине. Я безотчетно коснулась языком уже затвердевших лунок в десне – это росли новые зубы на смену тем, которые он выбил.

– Через несколько лет Моргана выйдет замуж, ей придется вести дом и рожать мужу детей, – сказал он матери. – Какая польза для девочки от учебы?

– Но, мой господин, ей восемь лет, – запротестовала матушка. – Она уже провела много часов с женщинами, учась тому, что нужно при дворе и в доме.

– Пусть тогда потрудится в церкви, – отрезал король. – Видит Бог, ей не помешают наставления в благочестии.

На этом споры закончились. С утра пораньше я должна была приходить к утренней мессе, которую служил отец Феликс, а потом каждый час становиться на молитву в промежутках между изучением Святого Писания и хлопотами по наведению порядка в храме. И так до полуденной трапезы, после которой я присоединялась к женщинам для совместного музицирования, шитья и других подобающих леди занятий. Там, по крайней мере, я была бы вместе с Элейн.

На следующий день полная сочувствия Гвеннол ни свет ни заря в спешке вытащила меня из постели и сопроводила через мыс к тинтагельской церкви. Я вошла в пустой неф, когда свет только-только восходящего солнца струился в три больших арочных окна за алтарем. Оштукатуренные стены украшали фрески: тут были и вьющиеся виноградные лозы, и великолепные небеса, ночное и дневное, и сценки из Евангелия, и все это в ярких красках и впечатляющих деталях. В воздухе стоял запах горящих восковых свечей и ладана.

Осторожно ступая, я подошла к мраморному алтарю. На нем были красиво вырезаны образы корнуолльских святых в обрамлении золоченых письмен. Слева, укрытые дугой тени, три ступеньки спускались вниз в нишу, к могиле отца у стены под гладкой белой надгробной плитой в ладонь толщиной. Сквозь одинокое витражное окно, забранное лазоревыми стеклами, на нее лился синеватый свет.

Когда мы ходили к мессе, я старалась туда не смотреть, но сейчас, совсем одна в этом неярком раннем утре, обнаружила, что меня неумолимо тянет спуститься по этим ступеням. Герб и титулы отца были вырезаны на плите еще до его смерти, и в каком-то смысле это вышло удачно, ведь иначе, возможно, его память никак не была бы увековечена. Ни скульптуры, ни изображения нет и уже никогда не будет.

Положив ладонь на прохладную плиту, я вдруг разразилась слезами. Они вырвались бурным потоком, изливая черную скорбь, день за днем наполнявшую сердце с тех самых пор, как отец пал по воле кровожадного Утера Пендрагона.

Звук моих рыданий заставил отца Феликса выйти из жилых покоев за ризницей.

– Леди Морган, мое дорогое дитя! – Спустившись по ступенькам, он положил мне на плечо пасторскую длань. – Поставь свечу за упокой своего батюшки и предай Господу его душу.

На могиле уже горела свеча – и так было всегда, поняла я, хоть и усомнилась, чтобы отец оставил такое распоряжение. Я взяла у отца Феликса еще одну и зажгла от пламени той, первой.

– Кто велел проводить этот обряд? – спросила я.

– Твоя леди-мать, – ответил он. – Это чтобы герцогу было легче найти путь в рай. А еще я каждый вечер возношу о нем молитвы вслух, раз уж твоя матушка не может.

Сцепив руки за спиной, он вернулся к алтарю. Он был невысоким человеком, лысым, седобородым, плавным в речах и повадках, с проницательными совиными глазами. По большей части отец Феликс ходил в серовато-белом балахоне с капюшоном, какие носят монахи ордена, в котором он когда-то состоял, и это придавало ему вид древнегреческого мыслителя.

Я последовала за ним с высохшими от любопытства слезами.

– А Утер знает?

– К счастью для нас, король Утер не может и не будет знать всего. Я всегда буду хранить тайны герцога. – Он разгладил складку на покрове алтаря и покосился на меня. – Я слышал, ты хочешь получить образование?

– Да, но мне не разрешили брать уроки. Меня прислали только помогать вам и учиться благочестию.

– Достойное начинание, – согласился священник. – Но в намерения вашего отца входило, чтобы все его дочери получили образование. Смерть хорошего человека не означает, что я не должен исполнить его волю.

Я уставилась на него. Его лицо было добрым, спокойным и будничным, как будто в его словах не содержалось ничего, кроме здравого смысла, и они опасно не граничили с изменой.

– Герцог всегда говорил, что ты очень сообразительная, – продолжал он. – Он верил, что ты будешь блестяще учиться и сильно превзойдешь сестер. Но действительно ли ты жаждешь знаний?

– Больше всего на свете! – ответила я.

– Тогда решено. Сейчас и начнем.

– Но Утер запретил…

Священник отмахнулся:

– Конечно, мы должны держать это в тайне. Но даже Утер Пендрагон не властен над волей истинного отца, ни твоего земного, ни Того, что на небесах. А я служу обоим.

Он подошел к двери ризницы и поманил меня следом. За дверью открывалась светлая, опрятная комната, вдоль стен которой выстроились шкафы высотой до потолка, заваленные манускриптами в переплетах и пергаментными свитками. Под окнами тянулся длинный стол, на краю которого лежала шахматная доска с начатой партией. С другого края стоял голубой глазурованный сосуд, ощетинившийся лебедиными перьями. В воздухе витал теплый запах чернил и богатых возможностей.

Отец Феликс был человеком просвещенным. Годы учебы в Британии и за морем не прошли даром: он выучился там иностранным языкам, штудировал литературу, философию, историю и логику, и в течение семи лет он передавал эти знания мне. Сидя за длинным столом, я впитывала все, что только могла узнать благодаря любви к латыни: поэзию, мифы, истории о минувших событиях; мудрость великих мыслителей; испытания, выпавшие на долю Энея, и пронзительные письма Овидия. По утрам мою жизнь наполняли бесконечные миры, былые времена разворачивались передо мной в точности так, как я хотела, страница за страницей, день за днем.

Когда звонил полуденный колокол, я оставляла свой мирный колодец знаний и возвращалась к обычной жизни, отправляясь вместе с