Скотт расходовал топливо системы ориентации быстрее запланированного и большую часть последнего витка был вынужден лететь в дрейфе. Увлёкшись научными экспериментами, он не успел подготовиться к включению тормозных двигателей, запустил их с опозданием и перелетел район посадки на двести пятьдесят миль. Просидев больше часа в раскалённой кабине, он пролез наружу через узкий верхний люк, не отстреляв его, чтобы не рисковать затоплением капсулы. Прошло ещё несколько часов на надувном плотике, прежде чем его подобрал вертолёт. НЕ РАСТЕРЯЛСЯ: КАРПЕНТЕР — гласил один газетный заголовок. Скотт, понимавший, что допустил ошибки, получил свою порцию критики. В космос он больше не летал, и когда появилась возможность участвовать в военно-морской программе «Морская лаборатория», он тихо ушёл из НАСА и великолепно себя проявил в программе подводных исследований.

Следующим летел Уолли Ширра — ещё один первоклассный морской лётчик. Уолли верил в жёсткую самоподготовку и отличался большой точностью. После старта 3 октября 1962 года на «Сигме-7» у Уолли возникли неполадки со скафандром, едва не вернувшие его на Землю уже после первого витка, но он устранил трудности прямо в полёте и благополучно прошёл все шесть витков. Полёт был признан образцовым по части инженерии и прошёл настолько хорошо, что НАСА решило ускорить график полётов.

Первоначально перед суточным полётом планировались два шестивитковых, но после полёта Уолли НАСА решило сразу перейти к суточному — и лететь должен был я. Восемнадцать витков — такова была цель, но если полёт оправдает ожидания, центр управления «Меркурий» продлит миссию до двадцати двух витков — и я проведу в космосе около полутора суток.

В мой корабль были внесены новейшие конструктивные изменения для обеспечения систем жизнеобеспечения и функциональных требований более чем суточного пребывания в космосе. Поскольку вес был критически важен, прежде всего убрали ненужное оборудование и системы. Перископ — всего лишь смотровое приспособление — сняли ещё для полёта Уолли. Для моего полёта провели полноценную программу снижения веса — измеряли полезную нагрузку не в фунтах, а в десятых долях фунта. Автоматическая система стабилизации и управления, непрерывно корректировавшая ориентацию корабля с помощью двигателей, оказалась ненужной и прожорливой по топливу — её убрали. Установили более лёгкое лётное кресло. Ещё девять фунтов воды, около полутора галлонов, добавили в систему охлаждения, четыре фунта дополнительного жидкого кислорода — в запасы для дыхания. По плану мне предстояло пить много воды для анализа мочи — физиологи НАСА считали это лучшим способом контролировать химические реакции в организме при длительной невесомости, — поэтому добавили ещё пять фунтов питьевой воды. Электрические аккумуляторы удвоили. Установили телевизионную камеру — первую, отправлявшуюся в космос, — для подтверждения возможности телевидения в космосе и записи видов Земли, а также жизни на борту.

Передо мной стояли три главных задачи: доказать, что пилот способен отключить автоматику и эффективно управлять кораблём вручную; грамотно расходовать все бортовые запасы — топливо двигателей ориентации, электроэнергию, кислород, воду; и проводить научные эксперименты для разработки техники сближения, которая будет жизненно важна в предстоящих лунных миссиях.

У НАСА был ещё один главный приоритет: «оценка воздействия длительного космического полёта на человека». Многие врачи и учёные были убеждены, что скопление крови в конечностях в условиях невесомости исключает полёты длительностью более нескольких часов. Сообщения о недомоганиях советских космонавтов в долгих полётах усиливали эти опасения.

Подбирая имя для своего корабля, я чувствовал ответственность за правильный выбор. Все предыдущие названия были наполнены смыслом и символикой, и в конце концов я остановился на «Фэйт-7», «Вера», — название было написано на борту корабля. Оно символизировало мою веру в стартовую команду, в железо, так тщательно проверенное, в себя — и веру в Бога.

Четыре года и пять месяцев спустя после того, как я вызвался добровольцем в переполненном зале заседаний НАСА, мой час настал. Но прежде пришлось пройти через одну угрозу — меня едва не сняли с полёта в последний момент разъярённым Уолтом Уильямсом, директором лётных операций проекта «Меркурий» и третьим человеком в НАСА.

Впрочем, первым рассердился я. Когда накануне пуска я прибыл в ангар S, то с изумлением увидел, что мой скафандр в последний момент претерпел изменения. Медики прорезали в нём отверстие и вставили металлический штуцер в районе груди для дополнительного датчика, который в любой момент полёта можно было накачать для измерения давления крови. Это нарушало твёрдое правило: не делать ничего со скафандром астронавта непосредственно перед полётом. А вдруг новый штуцер даст течь? Я могу не обнаружить, что скафандр не держит давление, пока уже не окажусь в космосе и скафандр мне не понадобится.

Я вышел из себя и всё ещё кипел, когда поднялся на F-102 — полёт стал привычным ритуалом накануне пуска, давая астронавту, измотанному и перегоревшему от подготовки, немного выпустить пар. Я гонял сверхзвуковой истребитель в петлях и пикированиях. Потом спикировал к земле. Когда я пронёсся над ангаром S в нескольких футах от земли, Уильямс как раз выходил из двери — и нос к носу столкнулся с ревущим реактивным самолётом. В ту же секунду я включил форсаж. Слышал потом, что Уильямс выронил кипу бумаг и схватился за горло, как будто пытался не дать сердцу выпрыгнуть из груди. Он перешёл от дрожи к неуправляемой ярости. Проклятия, дошедшие до меня через посредников — Уильямс не желал говорить напрямую, — продолжались до глубокой ночи. Суровый по натуре, Уильямс в выражениях не стеснялся: я снят с миссии, а мой дублёр Эл Шепард заменит меня. Эл давно и активно искал повод вернуться в космос после пятнадцатиминутного суборбитального полёта, который сейчас казался бледным на фоне более долгих миссий, и с удовольствием согласился. Меня это не удивило — я знал ту сторону Эла, которому нельзя было доверять, когда дело касалось его собственных интересов.

Уильямс давно считал, что я недостаточно серьёзно отношусь к делу. Он пришёл из руководства лётными операциями НАСА на Эдвардсе по программам ракетопланов — X-1, X-2 и X-3 — и привык работать со строгими, кабинетными исследователями, а не с лётчиками-истребителями. Видимо, я просто раздражал его. Ещё раньше он поднимал перед Диком Слейтоном вопрос о том, чтобы отдать предпочтение Шепарду. «Уолт считает тебя лихачом и самовольщиком, который слишком часто нарушает правила», — сказал мне Дик. Я состроил Дику лучшее выражение «Кто, я?» Может, виноваты были все штрафы за превышение скорости в Кокоа-Бич? Или гонки на трассе Дайтона? Или, может, скоростные моторные лодки? Несколько позже Дик сообщил, что президент Кеннеди, с которым я встречался больше дюжины раз, прослышал о