его и впрямь интересовала истина. На самом деле его выпад заключался совсем в другом. Он хотел, чтобы я либо начал мяться и оправдываться, либо полез в бутылку и сорвался. В обоих случаях выигрывал он. Потому что тогда все очень быстро забудут и про траектории, и про расчёты, и про экономию массы, зато отлично запомнят зелёного фантазёра — наглого мальчишку, который пытался залезть на взрослую территорию.

Ясен пень, ни тот ни другой вариант меня не устраивал.

Вариант с «оправдываться» сразу откидываем. Стоит мне сказать что-нибудь вроде: «Возможно, я недостаточно точно выразился» или «Я совсем не это имел в виду», и всё — считай, сам расписался в том, что нагородил умных слов поверх сырой мысли.

Хамить тоже нельзя. Это вообще будет для него подарком. После такого можно уже не обсуждать ни Луну, ни схемы, ни расчёты. Достаточно будет с серьёзными лицами поговорить о том, что у молодёжи совсем испортилось воспитание.

Значит, оставался единственный правильный путь: вернуть разговор из чиновной риторики обратно в инженерную плоскость.

Я положил ладонь на край трибуны и поднял взгляд на Мопса.

Сидел он, чуть подавшись вперёд, сложив руки на внушительном животе, и смотрел на меня с показным доброжелательным вниманием. Ждёт, гад такой, как буду выкручиваться. По его улыбочке видно, что он заранее уверен, будто поймал меня в ловушку, и мысленно прикидывает, насколько снисходительно потом стоит улыбнуться.

Я посмотрел на него, потом обвёл взглядом остальных присутствующих в зале. Лица их выражали разную степень заинтересованности. Были и такие, кто, как и Мопс, решили, что я утоп и начну сейчас невнятно мямлить. А вот шиш вам!

— Нет, товарищ, — ответил я ровным голосом, не изменившись в лице, — не кажется. Потому что я как раз и говорил о надёжности.

В аудитории стало тихо. Сейчас на меня обратили внимание даже те, кто успел заскучать и начал что-то шёпотом обсуждать с соседом.

Мопс чуть склонил голову набок, показывая, что великодушно готов выслушать, как молодой лейтенант станет выкручиваться из собственных фантазий.

Ну-ну.

— Простая схема хороша не сама по себе, — продолжил я, — а только тогда, когда она действительно является наилучшей для поставленной задачи. Если же расчёт показывает, что ту же задачу можно решить с большим запасом по массе, по топливу или по возможностям коррекции, то игнорировать такой расчёт — это уже не практичность.

Я сделал короткую паузу.

— Это упрямство.

По рядам прошёл едва уловимый шум, из серии: «О, а вот это уже интересно». Отлично, я снова завладел вниманием людей, теперь главное — не торопиться.

Сейчас важно не красиво добить оппонента, а удержать тон. Стоит мне сорваться хотя бы на полшага в сторону — и всё, я тут же превращусь из человека с аргументами в самоуверенного щенка, который тявкает на старших.

— Космонавтика вообще плохо соотносится с пустыми словами, — проговорил я. — Она любит цифры, проверку и запас прочности. Поэтому я не противопоставлял расчёт надёжности. Я предложил использовать расчёт для того, чтобы эту надёжность повысить.

Краем глаза я заметил, как один из преподавателей в первом ряду, до того сидевший с каменным лицом, перестал хмуриться и чуть подался вперёд.

Хорошо. Значит, хотя бы часть зала я уже вытащил из режима «сейчас мальчика будут воспитывать».

— Я не предлагал завтра же ломать утверждённую схему полёта, — продолжил я. — Речь шла о другом. О том, чтобы уже сейчас начать расчёт тех вариантов, которые в будущем могут дать серьёзное преимущество. Если специалисты их просчитают и придут к выводу, что выигрыш ничтожен или вообще отсутствует, значит, направление окажется тупиковым. Его отбросят. Это нормальная работа в нашей сфере.

Я чуть подался вперёд, не повышая голоса.

— Но если выигрыш подтвердится, страна получит не усложнение ради усложнения, а дополнительный инструмент. Либо экономию топлива. Либо увеличение полезной нагрузки. Либо более широкий коридор допустимых решений в случае нештатной ситуации.

Кто-то на дальнем ряду торопливо зашуршал карандашом по бумаге. Ещё кто-то, наоборот, перестал что-то чертить на полях и уставился на меня без прежней скуки.

— Риск, на мой взгляд, возникает не тогда, когда инженеры считают дополнительные варианты, — закончил я. — Риск возникает тогда, когда мы заранее запрещаем себе считать всё, что не укладывается в привычную схему.

Теперь тишина была другой. Она стала более задумчивой.

Мопс медленно переплёл пальцы на животе. Со стороны казалось, что он совершенно спокоен. Но я много раз видел таких спокойных. Его безмятежность показная. Вон как зыркает. Явно готовится к следующему укусу.

— Очень складно, товарищ лейтенант, — протянул Мопс, и по тону его было ясно: именно складность ему понравилась меньше всего. — Только я всё же не понял одного. Вы говорите так, будто вопрос уже почти решён и остаётся лишь поручить кому надо произвести вычисления. А между тем речь идёт о сложнейшей задаче, которая может отнять годы работы, ресурсы вычислительной техники и силы лучших специалистов. Не слишком ли смело для молодого офицера так легко распоряжаться и временем, и силами государства?

Ну конечно. Куда же без этого.

Теперь он бил уже не по моей идее, а по моему праву вообще открывать рот. Мол, знай своё место, лейтенант.

Очень удобный приём. Когда не получается сразу придавить мысль, всегда можно попробовать придавить её носителя.

Я чуть качнул головой, словно принимая справедливость уточнения.

— Я, товарищ, не распоряжался ни временем государства, ни силами специалистов, — сказал я.

На слове «товарищ» я сделал небольшую паузу, чтобы дать понять, что оппонент не представился, что тоже является нарушением, скажем так, этикета, помимо того, что он перебил спикера во время доклада. И паузу мою заметили и верно оценили.

— Я всего лишь указал на направление, которое, по моему мнению, заслуживает проверки. Решать, стоит ли оно внимания, будут люди гораздо опытнее меня. Но если молодой офицер увидел возможность дать стране преимущество, было бы странно молчать только потому, что он молод.

В зале кто-то тихо кашлянул, кто-то хмыкнул.

Я заметил, как Филин, до этого момента сидевший почти неподвижно, слегка сощурился. Чёрт. А вот внимания этого типа я как раз и не хотел. Слишком уж внимательно он слушал.

Но отступать было уже поздно, и я завершил свою мысль:

— Ошибкой было бы не то, что я высказал гипотезу. Ошибкой было бы не высказать её вовсе.

На этот раз шум по залу прошёл заметнее.

Не бурные аплодисменты, избави боже. Здесь вообще не тот народ собирался, чтобы хлопать молодому лейтенанту за удачную формулировку. Но реакция была. И, что важнее, она была