Олег Рыбин вошёл, тяжело переставляя ноги. Увидел деньги, потом меня. Молча сел в кресло, взял в руки отчёт. Читал недолго. Потом откинулся на спинку, и его пронзительный, тяжёлый взгляд уткнулся в меня.

— Масло. Пропавшее масло, — произнёс он наконец. Не вопрос, а констатация весьма необычного способа добычи денег.

— Да. Его считали никуда не годным. Я нашёл способ очистить от видимой порчи и продать не как испорченный товар, а как редкий, с особенным вкусом. Спрос породил предложение, — ответил я просто.

— Аптекарь… фильтры… — пробурчал он, снова взглянув на бумагу. — Умно. Грязную работу на другого спихивать, а самому заниматься сбытом и накруткой цены. Риск был?

— Минимальный. В худшем случае — потеря двадцати рублей на покупке хлама. Основной риск брал на себя аптекарь, но он был уверен в своей методике. А я — в том, что найду того, кому «редкость» будет важнее идеального вкуса.

Отец долго молчал. Его пальцы барабанили по столу возле стопки денег.

— Четвертак вложил, пять сотен вынул, — резюмировал он, и в его голосе впервые прозвучало не скептическое, а расчетливое одобрение. — Быстро. Жёстко. Без сантиментов. Видел возможность, где другие видели мусор, и сумел эту возможность превратить в капитал. Молодец. Умеешь мозгами раскинуть.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах читалась сложная гамма: уважение к результату, остаточная настороженность и принятие какого-то внутреннего решения.

— Задание твое я счёл выполненным. Более чем. Эти деньги, — он ткнул пальцем в купюры, — твои. Распоряжайся. Начальный капитал для твоей заокеанской идеи, если всё ещё о ней думаешь. Или влей обратно в наши дела здесь — будешь полноправным компаньоном.

Это был момент выбора. Предложенный отцом путь компаньона в налаженном, хоть и проблемном, деле был безопасен, понятен. Но безопасность больше не была моей целью.

— Я думаю об Америке, отец. Теперь с большим основанием. Этот эксперимент показал, что здесь, в Петербурге, я могу действовать и добиваться результата. Но масштаб возможностей там — иной. Там можно создать нечто большее, чем прибыль от удачной спекуляции. Там можно заложить основу чего-то нового. О нас ведь будут писать в книгах.

— Ты не первый подданный государя, который хочет поставить там колонию.

— Но первый, кто сделает это на века.

Рыбин внимательно слушал, не перебивая.

— Начального капитала в четыреста пятьдесят рублей мало даже для первого шага по твоему плану, — констатировал он. — Покупка судна, подкуп агентов, закупка товара для экспедиции. Тысяч семь надо, как минимум.

— Я это понимаю. Эти деньги — семя. Чтобы они дали всходы, нужно вложить их с умом. Не в одну авантюру, а в серию точных, быстрых операций. Как с маслом. Только масштабнее. Мне нужен ещё год. Год на то, чтобы приумножить этот капитал здесь, в России, и одновременно начать подготовку — искать нужных людей, уточнять информацию, устанавливать контакты в портах. А потом — действовать.

Отец медленно кивнул. Борьба в нём, казалось, закончилась. Прагматик в нём одержал верх над консерватором. Он увидел не просто мечтателя, а человека, способного генерировать прибыль даже из, казалось бы, безнадёжных ситуаций. А вложение в такого человека, даже в его рискованную идею, с точки зрения купеческой логики уже не выглядело безумием.

— Год, — произнёс он твёрдо. — Даю тебе год. Ты — полноправный управляющий всем, что касается заморской затеи. В пределах этого капитала и будущей прибыли от его оборота. Текущие дела семьи поставлять не перестану, но можешь предлагать свои решения. Я смотрю и оцениваю. Если через год я увижу не только бумажный план, но и реальную, подготовленную базу для старта — корабль, команду, часть товаров, договорённости — вложусь. Серьёзно вложусь. Не деньгами на ветер, а в дело. Понял?

— Понял, отец.

— И последнее.

Отец взял мешочек, взвесил его на ладони, словно оценивая не вес серебра, а тяжесть проделанной мной работы. Его глаза, обычно столь проницательные, сейчас были непроницаемы, как лёд на Неве.

— Ты продал прогорклое масло как деликатес, — сказал он наконец, отчеканивая каждое слово. — Это умно. Ловко. Но скажи мне, Павел, где грань между умной аферой и мошенничеством? Между купцом и жуликом?

Вопрос застал меня врасплох. В моём прошлом мире эта грань была соткана из юридических параграфов, корпоративных кодексов и публичных извинений в соцсетях. Здесь же, в этом веке, слово купца и его репутация были единственным и нерушимым капиталом.

— Грань там, где начинается прямой вред, отец, — ответил я после томительной паузы. — Масло было очищено. Оно не отравило никого. Я продал не испорченный товар, а идею — идею редкости, исключительности. Это не обман, это… реклама.

Олег Рыбин хмыкнул, но в складках у глаз мелькнула тень одобрения. Он отставил мешочек и положил на него свою широкую, исчерченную прожилками руку.

— Ладно, сын. Ты доказал, что можешь выудить золото из помойной ямы. Молодец. Теперь докажи, что можешь удержать это золото и приумножить его не трюками, а делом. Честным, тяжёлым, с потом и кровью. Афера — как спичка: вспыхивает ярко, но греет мгновение. Дело — как печь: разжигается долго, но горит годами, согревая весь дом. Понял?

— Понял, отец. — кивнул я, чувствуя, как его слова ложатся в душу не упрёком, а вековой, выстраданной мудростью. Он был прав. Моя дорога в Америку не могла быть вымощена фальшивыми кирпичами.

Выйдя из кабинета, я почувствовал не эйфорию, а сосредоточенную, холодную энергию. Первый барьер был взят. Доверие, пусть и условное, завоёвано. Теперь начиналась настоящая работа. Год. Двенадцать месяцев, чтобы из четырёхсот пятидесяти рублей сделать тысячи, чтобы из бумажного плана создать осязаемые контуры экспедиции. Нужно было действовать сразу по нескольким направлениям: продолжать наводить порядок в текущих делах семьи, чтобы заслужить дополнительный кредит доверия и ресурсов, искать и приумножать капитал через такие же точечные, но более масштабные операции, и параллельно, тихо, методично готовить почву для рывка через океан.

Вернувшись в свою комнату, я снова подошёл к карте, приколотой на стене. Теперь взгляд на ней был иным. Это была уже не абстрактная мечта, а поле для будущей операции. Контуры Калифорнии, Аляски, изломанная береговая линия… Залив Святого Франциска. Год. Через год я должен был быть готов начать движение к этой точке. А для этого следовало превратить Петербург из клетки в стартовую площадку. И первый шаг на этом новом витке уже был очевиден —