Лже-няня для вдовца - Кира Блейк

Кира Блейк

Лже-няня для вдовца

Глава 1

Катя

Я ненавижу слово «провинциалка».

Оно липкое, как дешёвый сироп, которым поливают безвкусные десерты в нашей кофейне. Звучит так, будто ты не просто из другого города, а с другой планеты — отсталой и неинтересной.

Я из Ржева, если кому-то вообще есть до этого дело. Город, где мост через Волгу длиннее, чем список моих перспектив после переезда в Москву.

Два месяца. Два чёртовых месяца я пытаюсь тут зацепиться. Живу в каморке, которую стыдно называть комнатой — восемь метров, окно во двор-колодец, и соседка снизу, баба Зина, которая уверена, что я работаю по ночах кем-то постыдным, потому что прихожу домой после двенадцати. А я просто работаю в смену до одиннадцати, баба Зина. В кофейне. С венчиками и молоком.

Сегодня был особенно длинный день. Я так устала, что, кажется, пахну кофе даже изнутри. Скинула кеды у порога, рухнула на скрипучую кровать и уставилась в потолок, где обои давно отклеились и висели, как старые лохмотья.

Телефон зажужжал. Настя.

Настя — это моя подруга, вернее, бывшая одноклассница, которая тут уже пять лет. Она «пристроилась» — работает няней у каких-то богатых. По её словам, это «мечта, а не работа». Деньги хорошие, дети воспитанные, а родители вечно в разъездах.

— Привет! — голос у Насти был какой-то дерганый, не как обычно. — Ты завтра утром свободна?

— Вообще-то я работаю, — простонала я в подушку. — Смена в двенадцать.

— Слушай, умоляю! — затараторила она. — У меня завтра собеседование у одного козла... то есть, у очень важного человека. Миллиардер, вдовец, дочка, полный контроль. Я полгода пробивалась на эту встречу! Резюме идеальное, рекомендации, всё. И тут я ломаю ногу!

— В смысле ломаешь? — я даже приподнялась.

— В прямом! Поскользнулась в душе, дура кривожопая! Сижу с опухшей лодыжкой, завтра в травму. А завтра в десять утра собеседование у Шереметьева! Ты просто обязана мне помочь!

— Насть, я не няня, — заныла я. — Я вообще детей только на картинках видела. И то рисованных.

— Тебе ничего делать не надо! — взмолилась она. — Просто съезди по адресу, скажи, что ты от Анастасии, что я извиняюсь, но не могу, подвернула ногу, и всё! Передай им мои извинения! Мне нужно сохранить лицо, вдруг потом, когда я поправлюсь, этот Шереметьев ещё рассмотрит мою кандидатуру. А если я просто не приду и не позвоню — меня в чёрный список занесут, у них там элитный клуб нянь, понимаешь?

Я молчала, переваривая.

— Кать, ну пожалуйста! — Настя умела быть настойчивой. — Там просто адрес, охранник на входе, ты передашь конверт с моими извинениями, я сейчас всё напишу! Это займёт десять минут! А я тебе потом помогу с поиском работы для художников, честно!

Работа для художников. Святая ложь, в которую мы обе верили, чтобы не чувствовать себя такими никчёмными.

— Ладно, — выдохнула я. — Кидай адрес. Но только извиниться! Всё!

— Ты моя спасительница! — Настя чмокнула в трубку и отключилась.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза. Какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось в груди. Но я списала это на усталость и запах кофе, который, кажется, уже въелся в мои лёгкие.

--

Утро было отвратительным.

Я проспала. Будильник, который я специально поставила на восемь, просто не услышала, потому что ложилась в два. Вскочила в половине девятого, с ужасом понимая, что до Жуковки (Жуковки! Это же элитный поселок, туда час пилить) мне минимум полтора часа.

Собралась за пять минут. Джинсы, свитер (мой самый приличный, серый, без дырок), волосы в хвост. Схватила Настин конверт, чудом не забыла проездной и вылетела пулей.

В метро меня укачало. Я тряслась в вагоне, держась за поручень, и чувствовала, как пахну не то ванильным латте, не то потом. И тот, и другой вариант были одинаково ужасны.

Потом маршрутка, потом ещё маршрутка, потом КПП с суровым охранником, который долго сверял мою фамилию со списком, косился на мою видавшую виды куртку и наконец пропустил.

Посёлок был... как в кино. Дороги ровные, как стекло, сосны выше домов, и дома — не дома, а дворцы. Я чувствовала себя героиней сказки, которая случайно забрела в запретный лес.

Нужный дом прятался за высоким забором из светлого камня и коваными воротами. Я нажала кнопку домофона, чувствуя, как сердце ухает в пятки.

— Слушаю, — раздался мужской голос. Низкий, усталый, без приветствия.

— Я... это... от Насти? — промямлила я. — Анастасии. По поводу собеседования.

Ворота бесшумно открылись.

Я шла по дорожке, выложенной плиткой, мимо идеального газона и кустов, подстриженных так ровно, что казалось, их подстригали по линейке. Дверь открылась раньше, чем я успела позвонить.

На пороге стоял он.

Высокий. Темные волосы чуть взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой. Глаза серые, холодные, как лёд на Волге в ноябре. Белая рубашка, дорогие часы на запястье, и тень небритости, которая делала его одновременно опасным и... красивым. Очень красивым. До мурашек.

— Вы не Анастасия, — сказал он. Это был не вопрос. Это был приговор.

— Я... — язык прилип к нёбу. — Я её подруга. У неё... ну, несчастный случай. Нога. Она в травме, — я протянула ему конверт, как щит. — Она просила передать извинения и вот это.

Он взял конверт, даже не взглянув на него. Смотрел на меня. Сверлил взглядом так, будто видел насквозь. До самого дна, до той самой восьмиметровой комнаты и бабы Зины.

— Понятно, — коротко бросил он. — Спасибо, что приехали. Всего доброго.

И уже собрался закрыть дверь.

И тут из глубины дома раздался звук. Плач. Тонкий, отчаянный, детский плач, от которого у меня внутри что-то ёкнуло.

— Папа! — донеслось сквозь всхлипывания. — Па-а-ап!

Рука мужчины на дверной ручке дрогнула. Он обернулся, и на секунду его ледяное лицо стало совсем другим — растерянным, усталым, почти беспомощным.

— Извините, — бросил он мне и скрылся в доме.

Дверь осталась приоткрытой.

Я должна была уйти. Развернуться и уйти. Сделала дело — и вали. Но эти всхлипы... Я знала этот плач. Сама так плакала в детстве, когда мама задерживалась на работе, а мне казалось, что она никогда не вернётся.

Я шагнула внутрь.

Там было красиво. Очень. Светло, высокие потолки, огромные окна в сад. Но было в этой красоте что-то холодное, как в музее. Ни одной игрушки на полу, ни одного яркого пятна.

Я пошла на голос.

Он сидел на полу в большой комнате, залитой солнцем. Рядом