«Каждый выбирает для себя: женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку — каждый выбирает для себя…».

И в полном соответствии с окончанием этого замечательного стихотворения:

«Каждый выбирает для себя.

Выбираю тоже — как умею.

Ни к кому претензий не имею:

Каждый выбирает для себя!».

«А вообще — странно получается… Прожил Гюнтер Майер здесь четырнадцать лет, да и я уже год живу за него, но кого и что я здесь знаю? Знаю свою семью, знаю несколько человек в Кристиансбурге; в Ноксвилле знаю проституток в борделе; свой патрульный десяток тоже знаю. А кого еще? Х-м-м… Да вроде бы и — все! Небольшой, если не сказать — тесный мирок. Вот даже ту девчонку, с которой дружит брат Генрих — и ту помню совсем смутно!».

Нормально ли это, Кид даже для себя решить не мог. Вроде бы живет и живет себе Гюнтер Майер, как и все другие живут, но получалось, что — так, да не так! Наверное, выбивался он своим образом жизни из привычного для других. Может быть, и права была покойная бабка Гудрун, а?

В какой-то момент дед Карл огляделся, покурил, вздохнул и решил:

— Ладно. Остальное и потом можно доделать. Так что… Генрих и Гюнтер! Вам оставаться на хозяйстве. В смысле, коней вовремя поить, кормить, пасти, как я вам и сказал. На верхние луга их пока гонять рано, в декабре туда отгоним. К тому времени я вернуться успею. Вон младшего Келли можете привлекать к работам: мальчишка смышлёный, пасти сможет. Да и Лиам… Сейчас с работами покончено, одни домашние дела остались. Если что — тоже в помощь берите. Генрих! По другим вопросам, что могут возникнуть — к деду Иоганну. Впрочем, сколько я здесь буду отсутствовать? Месяц? Думаю, раньше вернусь.

И укатил с папашей Гленны.

Братья решили все делать сообща. Ирландцы помогали, не прекословя. Да им, похоже, льстил неожиданный подъем статуса их семьи, потому и работали буквально: как на себя. Правильно организованный труд привел к тому, что существенно сэкономил время, и у братьев Майеров образовался досуг. Генрих, весь в сугубо положительных отношениях со своей пассией, пропадал… А Кид и не знал, где пропадал брат.

«Ну, мальчик уже большенький, сам разберется, что и куда толкать!».

Для большего контроля «текущей обстановки», по предложению Кида, распределили «дежурства». То есть, если Генрих где-то «лубофф» крутит — Гюнтер на месте, дома. Ну а когда Генрих дома, Киду можно сорваться на свою поляну. Пострелять там или с рыжей повидаться.

А еще вспомнилось обещание, данное Вильгельму. Пришлось садиться и писать продолжение «Элли». Да, именно то, где будущий президент «Зе юнайтед стейтс офф, таки, Америка», представал в образе мерзкого Урфина Джуса. В порыве творчества Гюнтер даже наброски карандашом сделал, и «честный Эйб» получился крайне карикатурно и гнусно, но вполне себе узнаваемо. Так, то рисуя иллюстрации, то кропая текст, Кид и проводил время, втихомолку матеря тетушку Сюзанну за то, что выполнила свое обещание и отправила Марту в город, дяде Фридриху помогать в открытии харчевни. Ну и от греха, то есть от Гюнтера, подальше. А ведь могла сейчас сестра и заняться всей этой писаниной, освободив Гюнтера от этого хлопотного и, честно сказать, грязного дела. Уж что-что, а в чернилах Кид погряз по уши. Причем буквально, умудряясь испачкать не только руки, но и физиономию и даже волосы. Как свинья, чес-слово!

Содержание этого тома детского сериала Плехов почти не помнил, вот и пришлось гнать сплошную отсебятину, лишь краем касаясь оригинала, обильно приплетая знания из реальной истории. Пророчествуя, значит! И получалась книжка не то, чтобы детская, а вполне себе страшненькая. До такой степени, что и самого «автора» порой оторопь брала.

«Ну, ничего! Накропаю Глав «ндцать», увезу Марте. Сестра прочитает, «причешет», литературностей и красивостей разных добавит, немного женского «ми-ми-ми», чуток «розовых пони», вот и получится самый что ни на есть сентиментализм. Модный сейчас жанр, чё!».

Гюнтер и ранее признавал, что девчонка изрядно украсила первую книгу местным вирджинским колоритом, смягчила ее, а то бы… Неизвестно, что вышло бы у Плехова: отличался все же стиль изложения, присущий реальности двадцать первого века и общепринятым нормам середины девятнадцатого.

По вечерам парень наконец-то занялся гитарой. «Брень-брень-брень!». Мышечной памяти не было, да и откуда бы ей взяться? Однако в голове, наверное, что-то сидело, то, что давало пальцам понять, как нужно двигаться. Играл же он, будучи гусаром? Да и в реальности… Ну, там-то, в реальной жизни, он ничем особо похвастать не мог, игрок с него был аховый. Но, как казалось самому Гюнтеру, надежда была: вроде бы что-то получалось.

То ли срок «епитимьи», наложенной Сюзанной на племянника, закончился, то ли повлияло то, что в доме большую часть времени никого не было, но как-то после обеда, когда братец Геня уже сквозанул «любовь крутить», а Кид принялся снова терзать гитару, в дверь поскреблись и в комнату, оглядываясь и прислушиваясь, просочилась тетушка. Сделав поначалу донельзя официальный вид, довольно холодно Сюзанна обратилась к племяннику с просьбой посмотреть свекровку Амалию, дескать, недомогает та что-то в последнее время.

Надо сказать, что внутри семьи Майеров Гюнтер особо не бравировал своими вдруг открывшимися способностями. После излечения деда Карла как-то… Покойная ли бабка была тому виной, или же «иоганнычи» изначально со скепсисом отнеслись к «лекарскому колдунству» племянника, но лишь дважды Киду пришлось помогать, как лекарю. Первый раз младшая Гретта, меньшая дочь дяди Рудольфа обожгла руку о кухонную плиту, во второй раз пришлось лечить глубокий порез на руке же, только у братца Карла, когда тот стамеской распорол кисть, работая в столярке. Помочь-то — помог, но вот реакция родственников парня озадачила: Майеры снова отнеслись к этому довольно равнодушно. Возможно, это произошло по причине того, что Гретту и мать лечила облепиховым маслом, и Карл… «Да на ребятишках как на собаках все заживает!».

«Угу… Само прямо и зажило!».

Однако именно Сюзанна верила в то, что способности Гюнтера: не «хухры-мухры».

«Так она и сама уже сколько раз прочувствовала. Правда, по большей части вовсе не для лечения, а для усиления ощущений, ха!».

Отложив гитару, он сел на кровати, посмотрел тетушке в глаза:

— Амалию, говоришь? Угу… А сама-то, что же… Ты же как-то просила… Впрочем, пропустим пока. Я, конечно, помогу, но… Где и когда это делать? Понимаешь же, что я могу лечить только при наложении рук. И