россиян в Финляндию. Иоанн угостил Орбана, принял от него в дар статного жеребца и велел архиепископу именем Новагорода утвердить на несколько лет перемирие с Швециею по древнему обыкновению. Послы псковские, вручив Иоанну дары, молили его, чтобы он не делал никаких перемен в древних уставах их отечества; а князь Ярослав92, тамошний наместник, приехав сам в Новгород, жаловался, что посадники и граждане не дают ему всех законных доходов. Великий князь отправил туда бояр, Василия Китая и Морозова, сказать псковитянам, чтобы они в пять дней удовлетворили требованиям наместника или будут иметь дело с государем раздраженным. Ярослав получил все желаемое. Быв девять недель в Новегороде, Иоанн выехал оттуда со множеством серебра и золота, как сказано в летописи. Воинская дружина его стояла по монастырям вокруг города и плавала в изобилии; брала что хотела: никто не смел жаловаться. Архиепископ Феофил и знатнейшие чиновники проводили государя до первого стана, где он с ними обедал, казался весел, доволен. Но судьба сей народной державы уже была решена в уме его.

Заточение шести бояр новогородских, сосланных в Муром и в Коломну, оставило горестное впечатление в их многочисленных друзьях: они жаловались на самовластие великокняжеское, противное древнему уставу, по коему новогородец мог быть наказываем только в своем отечестве. Народ молчал, изъявляя равнодушие; но знатнейшие граждане взяли их сторону и нарядили посольство к великому князю: сам архиепископ, три посадника и несколько житых людей приехали в Москву бить челом за своих несчастных бояр. Два раза владыка Феофил обедал во дворце, однако ж не мог умолить Иоанна и с горестию уехал на Страстной неделе, не хотев праздновать Пасхи с государем и с митрополитом.

[1477 г.] Между тем решительный суд великокняжеский полюбился многим новгородцам так, что в следующий год некоторые из них отправились с жалобами в Москву; вслед за ними и ответчики, знатные и простые граждане, от посадников до земледельцев: вдовы, сироты, монахини. Других же позвал сам государь: никто не дерзнул ослушаться. «От времен Рюрика, – говорят летописцы, – не бывало подобного случая: ни в Киев, ни в Владимир не ездили судиться новгородцы: Иоанн умел довести их до сего уничижения». Еще он не сделал всего, пришло время довершить начатое.

Умное правосудие Иоанново пленяло сердца тех, которые искали правды и любили оную: утесненная слабость, оклеветанная невинность находили в нем защитника, спасителя, то есть истинного монарха, или судию, непричастного низким побуждениям личности; они желали видеть судную власть в одних руках его. Другие, или завидуя силе первостепенных сограждан, или ласкаемые Иоанном, внутренно благоприятствовали самодержавию. Сии многочисленные друзья великого князя, может быть, сами собою, а может быть, и по согласию с ним замыслили следующую хитрость. Двое из оных, чиновник Назарий и дьяк веча Захария, в виде послов от архиепископа и всех соотечественников явились пред Иоанном (в 1477 году) и торжественно наименовали его государем Новагорода вместо господина, как прежде именовались великие князья в отношении к сей народной державе. Вследствие того Иоанн отправил к новгородцам боярина Феодора Давидовича спросить, что они разумеют под названием государя, хотят ли присягнуть ему как полному властителю, единственному законодателю и судии, соглашаются ли не иметь у себя тиунов, кроме княжеских, и отдать ему Двор Ярославов, древнее место веча? Изумленные граждане ответствовали: «Мы не посылали с тем к великому князю, это ложь». Сделалось общее волнение. Они терпели оказанное Иоанном самовластие в делах судных как чрезвычайность, но ужаснулись мысли, что сия чрезвычайность будет уже законом, что древняя пословица: Новгород судится своим судом, утратит навсегда смысл и что московские тиуны будут решить судьбу их. Древнее вече уже не могло ставить себя выше князя, но по крайней мере существовало именем и видом: Двор Ярославов был святилищем народных прав, отдать его Иоанну значило торжественно и навеки отвергнуться оных. Сии мысли возмутили даже и самых мирных граждан, расположенных повиноваться великому князю, но в угодность собственному внутреннему чувству блага, не слепо, не под острием меча, готового казнить всякого по мановению самовластителя. Забвенные единомышленники Марфины воспрянули как бы от глубокого сна и говорили народу, что они лучше его предвидели будущее; что друзья или слуги московского князя суть изменники, коих торжество есть гроб отечества. Народ остервенился, искал предателей, требовал мести. Схватили одного знаменитого мужа, Василия Никифорова, и привели на вече, обвиняя его в том, что он был у великого князя и дал клятву служить ему против отечества. «Нет, – ответствовал Василий, – я клялся Иоанну единственно в верности, в доброжелательстве, но без измены моему истинному государю, Великому Новугороду; без измены вам, моим господам и братьям». Сего несчастного изрубили в куски топорами; умертвили еще посадника Захарию Овина, который ездил судиться в Москву и сам доносил гражданам на Василия Никифорова; казнили и брата его Козьму на дворе архиепископском; многих иных ограбили, посадили в темницу, называя их советниками Иоанновыми, другие разбежались. Между тем народ не сделал ни малейшего зла послу московскому и многочисленной дружине его: сановники честили их, держали около шести недель и наконец отпустили именем веча с такою грамотою к Иоанну: «Кланяемся тебе, господину нашему, великому князю; а государем не зовем. Суд твоим наместникам будет на городище по старине; но твоего суда, ни твоих тиунов у нас не будет. Дворища Ярославля не даем. Хотим жить по договору, клятвенно утвержденному на Коростыне тобою и нами (в 1471 году). Кто же предлагал тебе быть государем новогородским, тех сам знаешь и казни за обман; мы здесь также казним сих лживых предателей. А тебе, господин, челом бьем, чтобы ты держал нас в старине, по крестному целованию». Так писали они и еще сильнее говорили на вече, не скрывая мысли снова поддаться Литве, буде великий князь не откажется от своих требований.

Но Иоанн не любил уступать и, без сомнения, предвидел отказ новгородцев, желая только иметь вид справедливости в сем раздоре. Получив их смелый ответ, он с печалию объявил митрополиту Геронтию, матери, боярам, что Новгород, произвольно дав ему имя государя, запирается в том, делает его лжецом пред глазами всей земли Русской, казнит людей, верных своему законному монарху, как злодеев, и грозится вторично изменить святейшим клятвам, православию, отечеству. Митрополит, двор и вся Москва думала согласно, что сии мятежники должны почувствовать всю тягость государева гнева. Началось молебствие в церквах; раздавали милостыню по монастырям и богадельням; отправили гонца в Новгород с грамотою складною, или с объявлением войны, и полки собралися под стенами Москвы. Медленный в замыслах важных, но скорый в исполнении, Иоанн или не действовал, или действовал решительно, всеми силами: не осталось ни