Зоя вдруг поймала себя на мысли, что этот голос до жути напоминает ей Шаляпина. В той, прошлой жизни она часто его слушала, лёжа на диване. Только сейчас это было живое, настоящее пение, и от этого захватывало дух ещё сильнее.

– Матушки мои, – прошептала Анфиса, и в голосе её слышалось удивление. – Это ж надо... Пышкин-то наш... Ах ты ж...

Дед Макар, который к этому моменту уже изрядно набрался, замер с открытым ртом, забыв про свою наливочку.

– Эх, хорошо-то как, – выдохнул он, когда песня стихла, и смахнул непрошеную слезу.

Прохожие на улице останавливались, задирали головы, прислушивались. Некоторые даже заглядывали во двор, и, увидев веселье, одобрительно кивали и шли дальше.

– Ну, Пышкин, – Гриша хлопнул хозяина по плечу, – ты даёшь! Сколько тебя знаю, а пение твоё слышу впервые!

– Э, – отмахнулся Пышкин. – Я пою редко, только когда душа просит.

Ну, раз пошло такое дело, – Глеб поднялся, взяв в руки балалайку.

– Эта песня моя любимая. Кто сложил слова, не знаю, но если меня за душу берёт, то и вам понравится. Хотите, спою?

– Давай! – закричали все хором.

И Глеб запел.

Выйду ночью в поле с конём...

Голос у Глеба оказался неожиданно чистым и сильным. Он пел, глядя на Зою, и казалось, что в этой песне вся его душа, исповедь о прошлой жизни, всё, что он не мог сказать словами.

Ночью в поле звёзды горят...

Когда он закончил, наступила оглушительная тишина. А потом все разом заорали, засвистели, захлопали.

– Глеб! – закричала Анфиса, утирая слёзы. – Да ты у нас оказывается талантище!

– А ну, ещё! – заорал Гриша. – Давай, Глеб, не томи!

– Погоди, – остановил его Пышкин, поднимаясь с чаркой. – Дай человеку дух перевести. Ты, Глеб, молодец, уважил. За тебя пью.

– За Глеба! — подхватили все.

Кто-то заиграл на балалайке зажигательный мотив, и дед Макар, который к тому моменту уже приложился к наливочке не раз и не два, вдруг вскочил с лавки, и пошёл вприсядку. Да как пошёл!

– Ой, Макар! Убьёшься ведь!

– Не убьюсь! – кричал дед, выделывая коленца. – Эх, жизнь налаживается! Гуляй, Макар!

Обозники, народ весёлый, тоже пустились в пляс. Кто-то взял вторую балалайку, и музыка стала ещё зажигательнее.

– А ну, девоньки! – закричала Анфиса, выскакивая в круг.

И закружился хоровод. Марьяна, несмотря на возраст, ловко в него вписалась, придерживая подол. Танцевали все, даже работницы постоялого двора высыпали на крыльцо и, поглядев на это веселье, тоже вплелись в танец.

– Хорошо, – сказала Зоя тихо. – Как же хорошо, Глеб.

– Это ты сделала, – ответил он, целуя её в висок. – Ты. И они все. – Он кивнул на пляшущих.

Дед Макар, выдохшись, рухнул на лавку, и Марьяна тут же подсунула ему кружку с квасом:

– Пей, горе луковое. Убьёшься ведь когда-нибудь.

А Гриша уже затягивал новую, разудалую песню.

Уже поздно ночью, когда все разошлись, Зоя, укладываясь спать рядом с сыном, ещё долго улыбалась в темноте, вспоминая этот день. И песню Глеба, и присядку деда Макара, и хоровод.

Рядом, за стенкой, в мужицкой горнице, кто-то ещё тихо напевал. Уснула Зоя с мыслью, что завтрашний день будет ещё лучше.

Глава 62

Зоя лежала с закрытыми глазами, прокручивая в голове вчерашний вечер. Теперь у неё не осталось ни капельки сомнения в том, что Глеб из её мира. Получается, что вчера он доверил ей самое сокровенное, что у него есть – память о своей прошлой жизни.

Рядом сладко посапывал сын, раскинув руки в разные стороны. Клавдии с Марьяной в комнате уже не было, только Анфиса, кряхтя, как старушка, пыталась встать с лавки.

– О, – простонала она. – Я, кажется, сегодня не смогу ходить.

Зоя тихо рассмеялась, приподнявшись на локте. – Да, хороший вечер. А как мужики пели! У меня от голоса Пышкина до сих пор мурашки пробегают. А Глеб как красиво спел!

– Да, это было что-то! – восторженно согласилась Анфиса. Я таких голосов в жизнь не слышала! А Глеб какую душевную песню спел, у меня слёзы из глаз сами текли. Столько разных чувств и в один день! Я даже не знала, что так радостно жить можно, - с лёгкой грустью в голосе добавила она.

– Ладно, Зоенька, подъём, – Анфиса резво, как молодая козочка, подскочила с лавки, хотя пару минут назад кряхтела, что не сможет встать. Сегодня день ещё интересней намечается. Мы же сегодня за покупками пойдём! – она радостно закружилась по комнате. – Вставай уже, мы же ничего не успеем!

Народу в обеденном зале было много. Мы устроились за самым большим столом, за которым уже восседал Пышкин, и, несмотря на вчерашние возлияния, был свеж и бодр.