умел слушать, и его компанию ценили. Иногда, чтобы немного подзаработать, он устраивал публичные чтения. Лечился ваннами и растираниями. Держался бодро, но в стихах признавался в своем отчаянии.

Дряхлый, больной, я сижу и пишу,

И мне тягостно думать, что ворчливость и скука моих

стариковских годов,

Сонливость, боли, запоры, унынье, сварливая мрачность

Могут просочиться в мои песни{70}.

И еще:

В забытой лагуне, в безымянном заливе,

В недвижной унылой воде, у берега бросив якорь,

Старый, со снятыми мачтами, седой, израненный, отслуживший,

бессильный корабль,

После вольных плаваний по всем океанам земли, стал наконец,

пришвартован на крепких канатах,

Ржавея и плесневея{71}.

Окруженный многими друзьями, Уитмен отмечал свой шестьдесят девятый день рождения. В связи с этим он пишет:

О себе самом — о блаженном сердце, всё еще сотрясающем грудь,

О ветхом, гибнущем, парализованном, никлом теле —

Непривычном бездействии, вяло кутающем меня гробовыми пеленами,

Искры в потоке медлительной крови еще мерцают,

Неизбывная вера — излюбленный круг друзей.

Поэзия, дружба, природа по-прежнему удерживали поэта в жизни — и, хотя он ясно сознавал свое угасание, сердце его оставалось легким. Через два дня, однако, его разбил удар, а на следующий день последовали еще два. Всё его тело тряслось, он бредил и бессвязно звал друзей, которых уже не было рядом. На протяжении недели он отказывался от встречи с врачом. Наконец тот пришел и помог ему оправиться. «Старый корабль уже не годится для дальних плаваний, — писал он тогда. — Но флаг всё еще на мачте, и я по-прежнему у руля». Выздоравливал он медленно; чувствовал сильную усталость, впадал в сонные оцепенения. И всё-таки радовался, что сохранил ясность мысли и подвижность правой руки: «Теперь, когда мне остались только эти две вещи, я понимаю, какими великими дарами они являются!» У него начал развиваться диабет, ужасные страдания причиняли ему заболевания простаты и мочевого пузыря. Ему пришлось продать свою коляску с лошадью. В маленькой комнате, заваленной бумагами, но с настежь распахнутыми окнами, он с трудом добирался от кровати до кресла. Друзья купили ему инвалидное кресло, и молодой Тробел возил его к берегу Делавэра, где он любил сидеть, хотя зрение уже почти не позволяло ему наслаждаться пейзажем. При помощи Тробела Уитмену удалось подготовить к печати сборник своих последних стихов — «Ноябрьские сучья», — и он опубликовал полное собрание сочинений. Время от времени к нему возвращался его прежний оптимизм; он писал:

Но, когда жизнь медленно вянет, и утихают бурные страсти, <…>

Тогда приходят самые счастливые, самые умиротворенные дни —

Благостные дни в мирном раздумье{72}.

Он говорил также о «сияющих вершинах старости». Возможно, он пытался убедить себя в этом; тем не менее на пороге семидесятилетия он описывает себя без какой-либо радости: «Унылый, навязчивый и дряхлый, твержу одно и то же надтреснутым голосом, с криками, похожими на совиный визг». Его семидесятилетие отпраздновали с размахом; семьдесят первый день рождения — в узком кругу. Ему было отведено еще два года.

Свифт и Уитмен страдали от тяжелых недугов; но, даже если старик сохраняет отличное здоровье, груз тела всё равно дает о себе знать. Гёте восхищал современников своей бодростью. Его фигура никогда не была столь стройной, как в 60. В 64 он мог провести шесть часов в седле. К 80 годам у него не было ни одной физической уязвимости; умственные способности, особенно память, оставались прекрасными. И тем не менее один из его ближайших друзей, Соре, записал в своем дневнике в 1831-м — Гёте тогда было 82: «Провел сегодня у Гёте мучительную четверть часа. Он казался недовольным. Дал мне что-то посмотреть и ушел в спальню. Через несколько минут вернулся в сильном волнении, которое пытался скрыть, весь покрасневший, говорил вполголоса и тяжело вздыхал. Я дважды услышал, как он воскликнул: „O das Alter! O das Alter!“{73} — будто упрекал себя за какую-то немощь, вызванную возрастом». Однажды, произнося речь, он вдруг потерял нить: более 20 минут молча смотрел на притихших из уважения слушателей, а потом продолжил как ни в чем не бывало. Из этого ясно: его внешнее равновесие было результатом непрерывной борьбы с множеством мелких сбоев. Под конец он утомлялся довольно быстро, работал только по утрам, отказался от поездок. Днем его все чаще клонило ко сну.

О силе Толстого слагали легенды: он и сам немало стремился ее сохранить. В 67 научился ездить на велосипеде и в последующие годы совершал долгие прогулки — на велосипеде, верхом, пешком. Он играл в теннис, купался в ледяной реке; летом брался за косу; бывало, косил по три часа подряд. Он работал над «Воскресением», вел дневник, писал множество писем, принимал гостей, читал, следил за событиями в мире. Когда в 1895 году царь направил казаков против старой религиозной секты духоборов, Толстой опубликовал в Лондоне гневную статью против репрессий, подписал и распространил манифест с осуждением преследования. Он развернул международную кампанию в прессе, обратился к общественности с призывом о содействии и согласился получать гонорары, чтобы передавать их «комитету помощи». Семидесятилетие он встретил с бодростью и радостью. После отлучения от церкви, наложенного Священным синодом, в его поддержку прошли массовые выступления. Однако примерно с 1901 года здоровье Льва Николаевича стало сдавать: он страдал от ревматизма, изжоги, головных болей. Сильно похудел. Малярия приковала его к кровати. Он спокойно принял мысль о смерти. Позже поправился и уехал восстанавливаться в Крым. Совершал прогулки в экипаже, начал писать трактат «Что такое религия и в чем сущность ее». Чехов был обескуражен старением Толстого; в одном из писем другу он писал: «Главная болезнь его — это старость, которая уже овладела им»{74}. В 1902-м он схватил пневмонию; за его жизнь серьезно опасались, но даже лежа в постели, он диктовал дочери Маше мысли и письма. Выздоровев, он стал всерьез заботиться о здоровье, что раздражало Софью Андреевну. «С утра до вечера, час за часом, он занимается своим телом и лечит его», — записала она. В мае его вновь разбила лихорадка — на этот раз брюшной тиф; и он снова выжил. Но, по словам той же Софьи Андреевны, превратился в «старичка худощавого и жалкого». И всё-таки он не опускал головы. Начал снова выходить на прогулки, гулял всё дольше; вновь принялся за гимнастику, сел на лошадь. И вернулся к письму. Он составил сборник «Мысли мудрых», написал несколько рассказов, две пьесы и эссе, в котором сводил счеты с Шекспиром, которого терпеть не мог. Продолжил повесть, начатую еще в 1890 году, «Хаджи-Мурат», где резко критиковал