он получил Нобелевскую премию — был огорчен старостью; слепой на один глаз, он боялся оглохнуть, но больше прочего его злил сам факт возраста: «Устал и в ярости из-за того, что состарился; я всё тот же, а может, даже лучше, чем прежде, но какой-то враг связал и скрутил меня так, что я могу строить планы и думать лучше, чем когда-либо, но больше не в силах осуществлять то, что замышляю и обдумываю». Тем не менее прекрасные строки по-прежнему выходили из-под его пера. В нескольких стихах он выплескивает свою ярость, направленную против старости: «Что мне делать с этой нелепостью, о мое сердце, мое смятенное сердце, / этой карикатурой — дряхлостью, которую ко мне привязали, как псу к хвосту?» Его выводит из себя случайность этой неизбежной старости; он, как и другие, спотыкается о скандал этой неосуществимой действительности — он всё тот же, но его подвергли унизительной обработке. В одном из своих последних стихотворений он вспоминает женщину, которую когда-то любил, и изображает пару, которую они теперь с ней составляют: два дряхлых пугала, резко контрастирующих с образом их былой юности. Это зрелище столь ужасающе, что, если бы женщина могла однажды увидеть своего ребенка таким, каким он станет к 60, она отказалась бы от материнства. И всё же Йейтс с удовольствием играл роль эксцентричного старика. Он ошеломил Ирландскую академию, заявив в одной из речей, что собирается превратиться в бабочку — «порхать, и порхать, и порхать…» Он описывал себя как «шестидесятилетнего улыбчивого публичного человека», а позднее примерил на себя образ «дикаря, старика и развратника».

Если пожилой человек презирает свою старость, он испытывает отвращение к собственному образу. Шатобриан, утратив политическое влияние и наблюдая, как истлевает его слава, ненавидел свою старость. «Старость — это кораблекрушение», — говорил он. Художнику, пожелавшему написать его портрет, он ответил с высокомерием: «В моем возрасте на лице уже не столько жизни, чтобы доверить его руины кисти». Вагнер не выносил старения. Увидев свое отражение в витрине, он раздраженно сказал: «Я не узнаю себя в этой седовласой голове. Неужели мне и вправду 68?» Убежденный, что гений выводит его за пределы пространства и времени, он воспринимал само определение себя — остановленное, сведенное к отражению — как скандал. Жид, который в 70 лет чувствовал себя молодым, позже с трудом примирился со старостью. В 80 он пишет в «Да будет так»: «Ах, только бы не встретить себя в зеркале: эти мешки под глазами, эти впалые щеки, этот потухший взгляд… Я выгляжу пугающе — и от этого меня охватывает ужасающее уныние». Когда Леото говорил ему о «жуткой вещи — старении», Валери ответил: «Не говорите мне об этом, я никогда не смотрю на себя в зеркало — разве что для того, чтобы побриться». На самом деле, несмотря на возраст, лица Валери и Жида оставались красивыми. Но перемены, которые они видели в зеркале, для них воплощали саму старость — и именно ее они отвергали. То же и у Арагона, когда он пишет: «И я с ужасом вижу, как на моих руках появляются медные пятна старости», — отвращение вызывают не сами пятна, а возраст, который они выдают.

Ронсар выразил отвращение, которое внушало ему его увядшее тело. Мы уже видели, что он всегда ненавидел старость. За год до смерти — ему было всего 60, но по меркам той эпохи это считалось преклонным возрастом — он тяжело болел и страдал от бессонницы. Этому он посвятил несколько сонетов. В одном из них он пишет:

Во мне лишь кости. Я теперь — скелет,

Лишенный нервов, мускулов и тела.

Я тот, кого стрела смертей задела,

Дрожащий от бессилия поэт{65}.

Самое беспощадное описание самого себя, сделанное пожилым человеком, принадлежит Микеланджело. Он был изнурен физической болью и житейскими тревогами. С горечью он пишет:

«Изломан, иссечен, разворочен долгими трудами, и тот приют, куда я направляюсь, чтобы жить и есть вместе с прочими, — это смерть… В мешке из кожи, набитом костями и нервами, я удерживаю осу, что яростно жужжит, а в одном канале моего тела — три смоляных камня. Лицо у меня как у пугала. Я как тряпье, натянутое в засушливые дни над полем, и этого достаточно, чтобы отпугнуть ворон. В одном ухе у меня ползает паук, в другом сверчок поет всю ночь напролет. Задыхаясь от катара, я не могу ни спать, ни даже храпеть».

В одном из его сонетов также читаем:

Увы, увы! Как горько уязвлен

Я бегом дней и, зеркало, тобою,

В ком каждый взгляд прочесть бы правду мог.

Вот жребий тех, кто не ушел в свой срок{66}!

А в письме к Джорджо Вазари он пишет: «В моем лице есть нечто пугающее». На автопортрете, который он оставил — в образе святого Варфоломея на фреске «Страшный суд», — он изобразил себя с лицом, похожим на посмертную маску: мрачным, охваченным скорбью, с которой он плохо мирится.

Интересно рассмотреть автопортреты художников в старости: в своих лицах они выражают то, как соотносятся с собственной жизнью и с миром — в тот момент, когда подводят итоги.

Леонардо да Винчи в 60 лет превратил свое лицо в поразительную аллегорию старости; густая волна бороды и волос, кустистые брови свидетельствуют о жизненной силе, не только не утратившей остроты, но и словно обретшей напор. Черты его лица высечены опытом и знанием: это лицо человека, достигшего вершин интеллектуальной мощи, стоящего по ту сторону веселья и печали; он отрешен, он на грани горечи, но не сдается ей. Рембрандт, который на протяжении всей жизни запечатлевал свои меняющиеся лики, оставляет в последнем автопортрете нечто вроде завещания. Он достиг высот своего искусства и знает это. За спиной у него творение, которым он вправе гордиться. Он сделал то, что хотел. Он победил. Но он знает также, что в любую победу вкраплена доля поражения, и, глядя на себя в зеркало, как будто спрашивает: «И что же?» Тинторетто написал автопортрет в 1588 году, ему было более 70 лет. Сартр анализировал этот портрет в одном из неопубликованных текстов. Тинторетто, говорит он, дает нам понять, что находится в отчаянии. Он запечатлел на холсте «вымученное изумление старика, застывшее, как его жизнь, затвердевшее, как его артерии… Он вручает холсту одиночество мертвеца… Он признает свою вину: разве иначе был бы в его взгляде этот мрак — мрак старого убийцы? Он задается вопросом: „Я великий художник, величайший в своем веке, что я сделал с живописью?“ И всё же какое озлобление в