они как будто напудрились, но от того изменились до неузнаваемости. Приветствуя гостей, принц <…> нацепил белую бороду и, волоча свинцовые подошвы на отяжелевших ступнях, являл собой аллегорию одного из „возрастов жизни“»{63}. Часто Рассказчику бывает трудно согласовать свои нынешние наблюдения с образом, сохранившимся у него в памяти: так, встретив Блока, он не может соразмерить его «расслабленную говорливую мину» старика с его же прежним подростковым задором. «Мне называли имя, и я был поражен: ведь оно относилось и к белокурой танцорке, с которой я был когда-то знаком, и к неповоротливой седой матроне, грузно проплывшей мимо». Некоторые лица сохраняли почти прежние черты, но «поначалу мы думаем, что у них болят ноги, а потом понимаем, что старость придавила их ноги свинцом». Другие были «не старики», а «восемнадцатилетние юноши, увядшие необычайно». У Пруста складывалось «впечатление наиболее удачного маскарада», ему казалось, что он лицезрит «кукол, купающихся в невещественных цветах лет, манифестирующих Время». Именно это потрясает его больше всего: само время становится зримым. «…Абсолютно новый облик какого-нибудь человека, к примеру — г-на д’Аржанкура, становился для меня ошеломительным знамением реальности дат, абстрактной для нас обычно… мы понимаем, что и сами следуем этому закону, подобно до неузнаваемости преобразившимся созданиям… И тут впервые заметил, глядя на метаморфозы во всех этих людях, сколько прошло для них времени; я был потрясен откровением, что столько же прошло для меня». Впрочем, герцогиня де Германт называет его «мой самый старый друг». А кто-то говорит: «Для вас, как старого парижанина…» К концу вечера он окончательно убеждается в своем возрасте: «Мы ничего не знаем ни о собственном облике, ни о собственном возрасте, но каждый, как в зеркале, увидит их в ближнем».

Однажды в Риме я стала свидетельницей обратного превращения: высокая американка лет 60 села за столик на террасе кафе, где я находилась. Разговаривая с подругой, она вдруг рассмеялась молодым, звонким смехом женщины, и этот смех преображал ее, уносил меня на 20 лет назад, в Калифорнию, где я ее впервые встретила. И здесь, как и тогда, внезапное сжатие времени с болезненной отчетливостью явило мне его разрушительную силу. Я привыкла к тому, какими стали мои ровесницы — знаменитости, — привыкла к их лицам на экране и в журналах; и всё же я вздрагиваю, когда вдруг, на старой кинопленке или в вырезке из давнего журнала, вновь вижу ту свежесть, о которой уже почти позабыла.

Так или иначе, мы в конечном счете принимаем точку зрения другого. В 70 лет Жуандо упрекает себя: «Полвека подряд я не переставал быть двадцатилетним. Пришло время отказаться от этой узурпации». Но подобная «отставка» оказывается не такой уж простой. Мы спотыкаемся о своего рода интеллектуальный скандал: нам приходится признать за собой некую реальность, которая, несомненно, принадлежит нам, хотя она словно исходит извне и остается неуловимой. Здесь — непреодолимое противоречие: между внутренней очевидностью, которая гарантирует нам наше тождество, и объективной достоверностью нашей метаморфозы. Мы можем лишь колебаться между тем и другим, не в силах удержать их вместе.

Старость принадлежит к той категории, которую Сартр[161]называл неосуществимым. Число таких неосуществимостей бесконечно, поскольку они представляют собой изнанку нашей ситуации. То, чем мы являемся для других, невозможно пережить в модусе для себя. Неосуществимое — это «мое бытие на расстоянии, которое ограничивает все мои выборы и составляет их изнанку». Француженка, писательница, шестидесятилетняя женщина: та ситуация, которую я проживаю, — это объективная форма, данная мне в мире, но ускользающая от меня. Однако неосуществимое раскрывается как таковое лишь в свете проекта, стремящегося его осуществить. Француженка, во Франции я не задаюсь вопросом о смысле этой принадлежности; но в чужой или враждебной стране моя национальность встанет передо мной как реальность, с которой придется определиться: принять ее, скрыть, забыть и т. д. В нашем обществе пожилой человек обозначается как таковой нравами, поведением окружающих, самим словарем, и эту реальность ему предстоит принять. Есть бесконечное множество способов это сделать — ни один из них не даст мне совпасть с той действительностью, что я принимаю. Старость — это нечто вне пределов моей жизни, внутренне в своей полноте мне недоступное. В более общем смысле мое эго — это трансцендентный объект, который не пребывает в моем сознании и помыслить который можно лишь извне.

И дабы его помыслить, нам необходимо прибегнуть к образу: мы пытаемся представить себе, кто мы есть, сквозь тот взгляд, которым на нас смотрят другие. Сам этот образ не дан в сознании: это пучок интенциональностей, направленных через analogon к отсутствующему объекту. Он родовой, противоречивый и расплывчатый. Тем не менее бывают периоды, когда этого образа достаточно, чтобы обеспечить нам чувство тождественности: так дело обстоит с детьми, если они чувствуют себя любимыми. Они удовлетворены тем отражением себя, которое обнаруживают в словах и поведении своих близких, они ему соответствуют, принимают его как собственное. На пороге юности этот образ рушится: неуклюжесть переходного возраста происходит из того, что не сразу понятно, чем заменить прежнее представление о себе. Подобное замешательство возникает и на пороге старости. Психиатры говорят в обоих случаях о «кризисе идентичности». Но между ними есть существенные различия. Подросток осознает, что переживает временную трансформацию: его тело меняется и причиняет неудобства. Пожилой человек чувствует себя старым через восприятие других, но при этом не переживает никаких резких изменений в себе[162]; внутренне он не принимает приклеившуюся к нему этикетку — он больше не знает, кто он. В «Гибели всерьез» Арагон символически выразил это неведение и порождаемое им смятение: герой более не усматривает своего отражения в зеркалах; он больше себя не видит.

Глубинную причину этой асимметрии следует искать в бессознательном самих людей. Об этом говорил Фрейд: бессознательное не различает истинного и ложного; это структурированный комплекс желаний, лишенный рефлексивности. Однако оно может мешать рефлексии — а может и не мешать. Бессознательное не препятствует переходу от юности к взрослой жизни. Дело в том, что в сексуальности юноши, а нередко и ребенка, уже предвосхищается сексуальность взрослого. Статус взрослого чаще всего представляется им желанным, поскольку с ним связывается возможность удовлетворения желаний. Мальчик фантазирует о грядущей мужественности; девочка грезит о своей женственности. В играх, в рассказах, которые они сами себе сочиняют, они с удовольствием предвкушают это будущее. Взрослый человек, наоборот, связывает старость с фантазмами кастрации. И, как подчеркивает психоаналитик Мартин Гротьян, наше бессознательное отрицает старость: оно поддерживает иллюзию вечной молодости. И когда эта иллюзия рушится, у многих людей возникает нарциссическая травма, которая может привести к депрессивному психозу.

Теперь ясно, откуда берется это «изумление», это