правило, за ними не числится громких побед, но, не гонясь за рекордами, они не теряют вкуса к действию. Многие начинают регулярно заниматься спортом именно после выхода на пенсию — гораздо чаще, чем раньше. После 60 лет занятия спортом рискованны для 2/3 из них[167]. Тем не менее они не испытывают функциональных ограничений. Спорт не замедляет старение органов, но помогает им лучше работать. В моральном отношении упорство пожилых спортсменов несет в себе нечто бодрящее, и окружению, которое слишком часто пытается их отговорить, следовало бы проявить уважение. Чрезмерное сокращение активности приводит к общему ослаблению личности. На Бали старушки, продолжающие носить на головах тяжелые грузы, это хорошо понимают. Пожилой человек знает: сопротивляясь упадку, он замедляет его. Он знает также, что в его физической немощи безжалостный взгляд окружающих усматривает доказательство того обобщенного упадка, который выражается словом «старость». Он стремится доказать — другим и себе, — что по-прежнему остается человеком.

Психическое и физическое тесно связаны. Чтобы вновь приучить к миру организм, подточенный годами, необходимо сохранить вкус к жизни. И наоборот: хорошее здоровье способствует тому, что интеллектуальные и эмоциональные интересы продолжают жить. Чаще всего тело и дух движутся вместе — к расцвету или к упадку. Но не всегда. Прекрасное здоровье Лафонтена не спасло его от умственного распада; подчас в разрушенном теле сохраняется ясный ум. Или же оба начинают угасать с разной скоростью: разум пытается сопротивляться, но в конце концов сдается перед органическим разложением — как это было у Свифта. И тогда старик с трагической остротой переживает своего рода несоответствие самому себе. Ален говорил, что человек желает только того, что для него возможно, хотя это слишком упрощенный рационализм. Драма старости такова: человек нередко уже не может того, чего по-прежнему хочет. Он что-то замышляет, строит планы, и, когда приходит время действовать, тело его подводит; усталость пресекает порывы; в тумане он пытается нащупать утраченные воспоминания; мысль отдаляется от намеченной цели. Старость тогда воспринимается — даже без тяжелых патологий — как своего рода душевная болезнь, в которой человек с тревогой чувствует, как ускользает от самого себя.

Моралисты, которые — по политическим или идеологическим соображениям — воспевали старость, утверждали, будто она освобождает человека от власти тела. По некоему закону равновесия дух выигрывает то, что теряет тело: «Зрение рассудка становится острым тогда, когда глаза начинают уже терять свою зоркость»{75}, — сказал Платон. Я уже цитировала Сенеку: «Душа моя бодра и рада, что ей уже почти не приходится иметь дело с плотью»{76}. Жубер пишет: «Те, кому суждены долгие лета, словно бы очищаются от тела»[168]. Когда здоровье стало подводить Толстого, он утешал себя самообманом: «Нравственный прогресс человечества — заслуга стариков. Старики становятся лучше и мудрее». Бедная Жюльетта Друэ, стараясь убедить Гюго в силе своей любви, писала ему в 71 год: «Всё, что старость отнимает у моего тела, моя душа вновь обретает — в бессмертной юности и сияющей любви». Но начиная с 1878 года, снедаемая раком, она уже воспринимает старость лишь как падение: «Как бы я ни цеплялась за любовь, чувствую — всё во мне рушится, ускользает от меня: жизнь, память, сила, смелость».

Марсель Жуандо восхваляет внутреннее обогащение, которое, по его мнению, сопровождает телесный упадок. «По мере того как тело нисходит к упадку, душа восходит к своему апогею». Каким образом? Куда? Он этого не объясняет. Он проповедует смирение во имя некоей неясной эстетики: «Острота взгляда понемногу угасает. Смерть оседает в нас постепенно, ступень за ступенью, и мы пребываем в этом мире, уже как бы от него отлученные. Не будем же столь нескладны, чтобы сердиться на это».

Подобные спиритуалистические выдумки возмутительны, если вспомнить о реальном положении подавляющего большинства стариков: голод, холод, болезни — всё это, разумеется, не несет в себе никакого нравственного приобретения. В любом случае, подобные утверждения лишены всякого основания. Даже у неодаосистов, которые считали старость необходимым условием святости, одной ее было мало. Для того чтобы отрешиться от плоти и обрести бессмертие, требовались и аскеза, и экстаз. Опыт самым решительным образом опровергает представление о том, будто возраст приносит освобождение от тела. В пору вступления в старость тело еще может сохранять былую силу или находить новое равновесие. Но с годами оно разрушается, дряхлеет, препятствует деятельности духа. Сент-Эвремон — ему тогда был всего 61 год — в 1671 году писал: «Сегодня мой дух всё более стягивается к телу и теснее с ним сливается. Впрочем, не ради наслаждения нежной близостью, напротив — по необходимости, в поисках взаимной поддержки и опоры». 9 марта 1943 года Жид жаловался на «все мелкие недуги преклонного возраста, что превращают старика в столь жалкое создание. Почти никогда мне не удается заставить свой ум отвлечься от плоти, забыть о ней — а ведь это мешает работе куда сильнее, чем можно выразить словами». На самом же деле из орудия тело превращается в помеху; «добрая старость» никогда не является чем-то само собой разумеющимся; она представляет собой плод бесконечных побед и тех поражений, что мы преодолели.

* * *

Очищение, о котором разглагольствуют моралисты, по существу сводится для них к угасанию сексуального влечения: они восхваляют пожилого человека за то, что он освободился от этого рабства и тем самым обрел душевное спокойствие. В знаменитой элегии «Джон Андерсон» шотландский поэт Роберт Бёрнс описал безупречную пожилую чету, чьи плотские страсти уже стихли: «Мы шли с тобою в гору, / И столько радости вокруг / Мы видели в ту пору»; а затем читаем: «Теперь мы под гору бредем, / Не разнимая рук, / И в землю ляжем мы вдвоем…»{77} Этот штамп глубоко укоренен в сознании молодежи и людей среднего возраста, ибо они с детства встречали его на каждом шагу в книгах, а уважение к бабушкам и дедушкам лишь укрепляло в них веру в его истинность. Мысль о сексуальных отношениях или о бурных сценах между пожилыми людьми возмущает. Тем не менее существует и иная традиция. Выражение «похотливый старик» — это расхожее клише. Через литературу и особенно через живопись история о Сюзанне и двух старцах была возведена в статус мифа. Комедийный театр вновь и вновь возвращался к теме влюбленного старика. И мы увидим, что эта сатирическая традиция куда ближе к истине, чем нравоучительные речи идеалистов, столь заинтересованных в том, чтобы описывать старость такой, какой она должна бы быть.

У представителей обоих полов сексуальное влечение находится на пределе психосоматики; то,