– Забери её.

Его лицо вытягивается.

– Мейс, нет. Ты просто разваливаешься на части, чувак. Если она уйдёт…

Он качает головой.

– Забери её, приятель, – говорю я резко. – Я не могу сейчас разговаривать. Двое моих преподавателей разрешили мне кое-что доделать, и мне нужно пересдать тест. Я должен это сделать, так что просто… забери её. Всё, что ей нужно, пусть будет так. Сделай это.

Он пристально смотрит на меня, словно изучает, но через мгновение выражение его лица смягчается. Он переводит взгляд на Пейтон, и мы вместе наблюдаем, как она забирается обратно в его грузовик.

– Она любит тебя, не так ли? – спрашивает он.

– Абсолютно, – вздыхаю я, глядя на него. – Возьми её с собой. Она знает, что делать.

Он неуверенно кивает, прежде чем уйти.

– И, Чейз, – окликаю я его через плечо.

Он оглядывается через плечо.

– Приложи лёд к этому, ладно?

Чейз усмехается, глядя на свои костяшки пальцев. Он пожимает плечами, на его губах появляется улыбка.

– Я не могу допустить, чтобы мой квотербек получил травму.

Я киваю. Он кивает в ответ.

И я наблюдаю, как они уезжают, отчаянно надеясь, что завтра не пожалею о том, что отпустил Пейтон сегодня. Но если я знаю её так, как мне кажется, это далеко не конец.

Я бы даже сказал, что всё наоборот.

Но только время покажет.

Глава 36

Пейтон

Сейчас, ноябрь

В ту ночь, когда родился мой сын, мне приснился мальчик, который так и не стал его отцом. Мы были так счастливы, держа на руках нашего новорожденного малыша и представляя, что ждет нас впереди. Мы говорили о том, на кого из нас он будет похож сразу и на кого, по нашему мнению, он будет похож с годами. Мы обсуждали все это несколько часов, и когда я проснулась, то почувствовала умиротворение от того, что, возможно, еще не все потеряно.

Дитон, может, и ушел, но он все еще был в моих снах, и в моих мечтах я могла держаться за него. Я могла рассказать ему о его маленьком сыне и о том, каким он был великолепным. Я могла поделиться с ним всем, чем хотела, и он был рядом, готовый выслушать.

В моих мечтах он мог бы жить вечно.

И тут появился Мейсон, мой герой.

В какой-то момент мы превратились из незнакомцев в друзей, а затем и в нечто большее. Чувство вины заставляло меня цепляться за прошлое, но мое сердце уже устремилось в будущее.

В тот момент, когда я влюбилась в Мейсона, хрупкие плоды моего воображения окончательно разбились вдребезги, осколки унес зимний ветер, развеяв метафорический пепел человека, который научил меня любить. Дитона, который показал мне так много, что черная дыра, в которой, как мне казалось, я жила, наконец-то засияла немного ярче.

Он был моим светом, и когда я поняла, что произошло после его ухода, я почувствовала, что вновь стала тьмой. Испачкала его в ней. Запятнала его память, подвергла ее опасности. Я не могла смотреть правде в лицо, потому что правда…

Если Дитон был светом, то Мейсон – солнцем.

Он постоянно менял нашу жизнь, он – источник тепла и роста.

И как бы я смогла выжить без центра моей личной солнечной системы?

Ответ прост: я не смогла бы.

В ту минуту, когда я оставила опустошенного Мейсона стоять на траве, я поняла, что мне нужно делать. Мысль о том, во что заставили поверить Алистера, пробудила во мне здравый смысл. Мне не следовало думать о Мейсоне с другой женщиной, но мы здесь.

Теперь я понимаю, что, хотя я была так занята, пытаясь защитить себя от возможности потерять Мейсона, именно это я и воплотила в реальность.

Мир не отнял его у меня.

Я оторвала его от себя, сломав нас обоих, и теперь мне придется нести этот груз.

Я позволила страху толкнуть меня вперед. Я сама оттолкнула Мейсона, хотя должна была держаться за него.

Хватит, Мейс.

Мне потребовалось два дня, чтобы во всем разобраться, связаться с Сарой и Иэном, родителями Нейта, и еще один, чтобы убедить их не говорить моему отцу, что я в пути. У него добрые намерения, но это совсем другая проблема, на которую у меня просто нет сил, чтобы разбираться прямо сейчас. Думаю, теперь, когда у меня есть собственный ребенок, я уже не так снисходительна к тому, что он позволил моей матери держать меня на расстоянии.

Когда ты родитель, ты не можешь уйти. Ты пройдешь сквозь этот чертов огонь, чтобы добраться до своего ребенка.

Но, опять же, у меня нет сил думать об отношениях с моим отцом. Мое детство уже сыграло достаточно большую роль в том, как я теперь живу. Последнее, чего я хочу, – это сделать шаг назад. Не теперь, когда я наконец нашла в себе силы подняться.

Может быть, если бы отец не бросил меня после того, как показал свою любовь, я бы так не боялась, что это случится с моим сыном.

А может быть, и нет.

Может быть, уход – это свойство человеческой натуры или просто этап жизни.

Люди уходят. Иногда просто так.

Они любят вас и уходят от вас, с их согласия или без него.

Дитон не хотел бросать меня… но он тоже это сделал.

Он уехал из Калифорнии в тот день, до нашего разговора, потому что не хотел навлекать на себя гнев родителей, не так ли? Я понимаю это. Так вышло, что я выбрала противоположное.

Я сбежала от своей матери и отказалась возвращаться.

Он этого не сделал, а потом умер.

Я не знаю, есть ли в этом смысл, но за этой болью скрывается страшная правда. Я знала, что Дитон не бросал меня, но, если бы я сказала, что иногда не виню его во всем, я бы солгала. И мне потребовалось очень много времени, чтобы понять это. Это несправедливо, особенно потому, что именно из-за меня он приехал в Калифорнию. Это просто то, с чем мне приходится жить.

Я была так же зла, как и расстроена, и я ненавидела это. Чувство вины было… Нет, чувство вины – это часть моей жизни, вторая кожа, и я больше не хочу ее носить. Я хочу освободиться и просто… жить.

Но освободиться – значит открыть все замки и встретиться лицом к лицу с тем, против чего я боролась.

Настоящее против подделки.

То, что было тогда, и то, что