И ты ему нужна. – Его поддержка непоколебима, и наконец я киваю.

– Прощай, Пейтон…

Мои глаза резко открываются, и я, задыхаясь, отрываюсь от травы.

Я смотрю на надгробие, на фотографию Дитона рядом со мной, и тут что-то привлекает мой взгляд к ограде. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как грузовик Чейза останавливается.

В замешательстве я сажусь на колени, но мгновение спустя калитка открывается, и входит Мейсон.

Я снова оседаю на землю, совершенно разбитая, но что-то поднимает меня на ноги. Это что-то сильное и незнакомое. Оно несет меня и не останавливается, пока не приносит к цели.

Мейсон обнимает меня так сильно, что я понимаю: нет ни спасения, ни бегства.

Кабели соединились, металл расплавился, разломанные части срослись и сформировались заново.

– Ш-ш-ш, – успокаивает он. – Все в порядке, Прелесть. Ты в порядке. Это моя вина.

Я пытаюсь покачать головой, но слишком крепко прижимаюсь к нему.

– Я не хотел давить на тебя или винить в том, что ты не пришла сюда. Я должен был отстать от тебя и прийти сюда с тобой, когда ты будешь готова. – Он прижимает меня к себе еще крепче. – Я просто продолжаю лажать, и мне нужно успокоиться и отстать от…

– Я люблю тебя.

Тело Мейсона каменеет.

Очень медленно он поднимает голову, и когда наши взгляды встречаются, кажется, что мир переворачивается. Горы сдвигаются, и небеса раскрываются, и когда солнце в буквальном смысле прорывается сквозь ноябрьские облака, словно освещая только нас, едва заметное дуновение ветра холодит мне спину, подталкивая меня к Мейсону, я знаю, что это правильно.

Что Дитон здесь, с нами, и говорит мне, что все в порядке. Что все будет в порядке.

– Прелесть… – Губы Мейсона шевелятся, как будто он произносит слова, но на самом деле не издает ни звука.

Поэтому я произношу еще раз, снова, громче, полностью сосредоточившись на нем, и только на нем одном:

– Я люблю тебя, Мейсон. Больше, чем я думала, что способна. Больше, чем я думала, что это возможно. И больше, чем я была готова тогда, но я… я готова сейчас.

Мейсон прижимается ко мне, его руки поднимаются и обхватывают мое лицо, удерживая мой взгляд на себе.

– Я твоя, Мейсон.

– Моя? – спрашивает он прерывистым шепотом. – Ты стоишь здесь, в этом месте из всех возможных, и говоришь мне, что ты моя?

Я киваю.

– Ты понимаешь, что это значит, не так ли? – Его взгляд пронзителен. – Если ты моя, то и он мой тоже.

Мои губы дрожат, и я снова киваю.

– Пейтон. – Он дрожит, с трудом сглатывая, когда в его карих глазах появляются слезы. – Мне нужно знать, что ты понимаешь, что это значит. Мне нужно знать. Даже если однажды ты передумаешь, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты так не решила, но если ты передумаешь… Мне нужно знать, что он все равно будет моим. Я не могу потерять его, Пейтон. Я не потеряю этого маленького мальчика.

– Я понимаю. – Мой голос дрожит от осознания правды. – Он твой, в той же степени, как и мой.

Мейсон сжимает челюсти и отрывисто кивает:

– Да. Он и мой тоже.

Я плачу, обвивая руками его шею, и Мейсон прячет свое лицо в моих волосах.

Я не знаю, как долго мы так стоим, но когда открывается дверца машины, мы отстраняемся друг от друга как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чейз достает Дитона из автокресла.

Я подношу руку ко рту, чтобы сдержать рыдание, а Мейсон берет меня за другую руку и нежно сжимает.

– Мы забрали его у Сары по дороге сюда, – шепчет он. – Надеюсь, ты не против?

Я киваю, не отрывая взгляда от Дитона. Его крошечные ботиночки касаются травы, и, как профессионал, которым он быстро стал, он переходит на нетвердый бег.

От облегчения и покорности судьбе у меня перехватывает горло, пока его ладошки не обхватывают ногу Мейсона.

У Мейсона вырывается хриплый смешок, и он наклоняется, поднимая Дитона на руки. Когда Мейсон выпрямляется в полный рост, оба моих мальчика смотрят на меня.

Глубоко вздохнув, я подхожу ближе, улыбаясь сыну.

– Привет, малыш. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Мейсон с нежностью смотрит на меня сверху вниз.

– Знаешь, тебе не обязательно делать так много за один день. Мы можем прийти в другой раз.

– Я знаю, – шепчу я. – Но я хочу.

Гордости, с которой он смотрит на меня в ответ, достаточно, чтобы двигаться вперед.

Мы втроем собираемся в небольшом пространстве, посвященном Дитону Вермонту, мальчику, который покинул нас слишком рано, но благословил нашу жизнь. Мы сидим в тишине, слова не нужны.

Немного погодя мой сын поднимается на ноги, и я наблюдаю, как он подходит к надгробию, понятия не имея, что это такое. И все же, когда он протягивает свою маленькую ладошку, чтобы дотронуться до нее, что-то заставляет его протянуть другую, пока его пальцы не оказываются прижатыми к руке Мейсона.

Положив одну руку на надгробие, а другую – на Мейсона, мой маленький мальчик поднимает на меня глаза. Он улыбается той широкой улыбкой, ради которой я живу, и внезапно давление, которое присутствовало все это время в моей груди, чувство вины, которое сковывало меня большую года… исчезает.

Исчезает.

Все, что остается, – это ясность.

Как будто мир внезапно обрел смысл, как будто я изменилась в мгновение ока.

Я знаю, что жизнь не всегда будет легкой, и препятствия всегда будут возникать на нашем пути, но мы можем преодолеть их. Мы сможем преодолеть все что угодно, если будем делать это вместе.

Когда я поднимаю глаза, то замечаю, что Мейсон пристально смотрит на меня. Он достает свой телефон из кармана с озабоченным выражением лица.

– Могу я тебе кое-что показать? – он шепчет.

Я киваю, и он открывает старую фотографию Дитона в социальной сети.

Я хмурюсь, но жду, наблюдая, как он тянет.

Дитон садится к нему на колени и подносит телефон к лицу.

– Привет, здоровяк, – шепчет он.

– Кто это? – спрашиваю я.

Дитон просто хлопает по экрану несколько раз, и Мейсон поднимает глаза с застенчивой улыбкой, затем опускает их обратно, подбрасывая малыша на колене, и снова указывает на экран.

– Кто это, малыш Ди?

Дитон улыбается, а потом говорит:

– Па, па, па…

У меня открывается рот, и из него вырывается прерывистый смешок.

– Что… – Я замолкаю.

Дитон поднимает глаза и смотрит прямо на Мейсона, засунув палец в рот и широко улыбаясь.

– Па, па, па.

Мейсон в панике вскидывает голову.

– Он не называл меня так.