Наполеону это совсем не понравилось. Если честно, он бы предпочел, чтобы те самые «принципы» придумали умные и полностью доверенные ему лица… Но генерал решил не вмешиваться. Токеток будет делать лучше, если всё пойдет от его же сердца. Веление души — отличный двигатель.

— Делай собор, — кивнул он. — Но прошу, не решайте всё без меня. Я хочу пояснить тебе, Токеток, что мне нужно от Новой Церкви. Сейчас Франция слишком разодранная на части страна. Не только войной. Она разодрана феодальными границами. Даже язык тут не единый: южане понимают северян чуть ли не хуже, чем жители нидерландский областей или рейнских. И Церковь — главное, что их всех сплачивало воедино. Но ты прав: папская Вселенская Церковь создала слишком жёсткие рамки. Она закостенела в своих запретах, погрязла во лжи — от чего ереси и восстания происходят в Европе повсеместно. Вам нужно сохранить цельную систему, Токеток, но сделать ее — гибкой.

— Заменить сеть из железных штырей на сеть из гибкой лозы?

— Хороший образ, дружище! — улыбнулся генерал. — Примерно так. Не отпускайте на самотек каждый приход или диоцез. Так у вас за десяток лет вырастет тьма враждебных друг другу мелких церквей. Нужно… продумать коридор допустимых вольностей. Какие-то вещи — базовые и нерушимые, а какие-то — вариативные. При этом, вся Новая Церковь должна находиться в постоянном взаимодействии. Оставаться единым организмом, готовым к переменам.

— Мне нравятся твои мысли, сиятельный! — кивал Токеток. — Но главное для Новой Церкви — это все-таки реальное спасение людских душ.

«Реальное» — хмыкнул Наполеон… но лишь про себя. Надсмехаться над верой Нешамана ему не хотелось. За обе своих жизни он не встречал более настоящего христианина.

— Об этой жизни тоже нельзя забывать, — только и добавил генерал.

Собор — дело нескорое. Первым делом надо решить военные вопросы. И непонятности на востоке тревожили: свое письмо Жанне Наполеон отправил не так давно, ответ столь быстро не мог прийти физически… но каждое утро генерал просыпался с ожиданием. Неопределенность напрягала, из-за нее трудно было строить планы. Как и из-за молчания короля.

Среди всех этих непонятностей на прибывшую с низов Сены большую лодку Наполеон и внимания не обратил: сообщение между Илем и Арфлёром шло ежедневное. И оказалось — зря не обратил.

— Сиятельный, к тебе Чжэн Хэ.

Генерал на миг замер. Несогласованная встреча? Господи, да о чем он! Со времени захвата Руана они и согласованно всего один раз виделись! Наполеон уже привык, что адмирал хозяйничает на Ла-Манше, а он сам — здесь, в Нормандии.

Тревога закралась в душу.

Немолодой уже адмирал сильно сдал за последний год. Увы, не все молодеют телом, как старый чосонский генерал Ли Чжонму. Наполеон не был уверен, но кажется, сейчас его телу около 75 лет. А он и на сорок не выглядит. Зато китайский адмирал выглядел сильно за пятьдесят. И вёл себя соответственно. Чжэн Хэ кутался в меховые одежды, ругал местные погоды и требовал заварить зеленого улуна, который привез в кисете с собой. Ворчал, что личные его запасы уже на исходе, а в этой Европе даже дрянной заварки не найти.

«А это тоже интересная мысль!» — сделал себе зарубку на память генерал. Экспедиция за пряностями ушла еще в конце минувшей осени. Но возить всего несколько товаров невыгодно. Со временем они упадут в цене. Нужно возить максимально разный товар — так прибыль не уменьшится, а рынок не перенасытится. Чай — отличный вариант. Пресвитерианцы уже успели познакомить с ним местных жителей. Но делиться особо не стремились — запасы его были невелики. Поэтому редкий напиток быстро стал экзотической ценностью. Спрос пока неширокий, зато цены — огромные! А если привезти целый корабль? Да разных сортов!

Все эти мысли вертелись в голове Наполеона на фоне брюзжания Чжэн Хэ. Китайский евнух по-восточному кружил вокруг да около, неспешно подводя к цели своего приезда.

— Генерал Ли, — тихо произнес он, после того, как допил уже третью пиалку. — Мой друг. Ты ведь знаешь, что Золотой Флот не подчиняется Армии Пресвитерианцев?

Наполеон замер. Это было сказано так прямо, что могло выглядеть, как грубость… если бы не было сказано так мягко. Генерал промолчал.

— Когда-то очень давно я был в тяжелой ситуации. Небесный Мандат попал в руки очередного владыки, решившего окончательно уничтожить дело моей жизни. А меня лично — лишить главного наслаждения. Тогда мы встретились с тобой, и ты, генерал, предложил мне взаимовыгодное сотрудничество. Я дал суда твоим воинам, а ты обещал указать мне путь к невиданному.

Он медленно налил чай к себе в пиалу, потянулся к чашке Наполеона, но увидел, что та всё еще полна остывшим улуном. Вздохнул.

— То был мой счастливый день, сиятельный Ли. Я не был обманут в своих ожиданиях, ведь мне довелось побывать в таких местах, о которых никто в мире даже не знал…

Несмотря на внутреннее напряжение, Наполеон улыбнулся: также, наверное, со стороны выглядело европейское самомнение в его родном мире…

— Не знаю, почему мы прибыли в эти недружелюбные и скудные места, генерал, но они тоже по-своему интересны. Я рад, что увидел и эту… Европу. Странная природа, необычные люди. Это был интересный год.

Великий евнух погрузил верхнюю губу в бледную зелень чая.

— Я много смотрел, много слушал всё это время. И, хотя, ты, генерал, ничего мне не говорил, я понял, что именно эти места ты решил сделать своей конечной остановкой, — адмирал пробуровил Наполеона тяжелым взглядом из-под своих густых бровей. — Но мы не об этом с тобой договаривались.

Чжэн Хэ поставил пиалу на стол и сложил руки на животе.

— Как только придет лето, и местные моря станут спокойными, Золотой Флот отправится на поиски далекой западной земли, о которой ты мне говорил.

Как ни готовился Наполеон к чему-то подобному, на миг у него перехватило дыхание. Остаться без Золотого Флота!

— Адмирал… Это будет… Я прошу тебя остаться! Не в это трудное время!

Чжэн Хэ неопределенно покачал головой.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто, я делаю это из злого умысла, генерал Ли. Но любые времена трудные. Через полгода, год, через пять лет у тебя снова найдутся важные причины, чтобы держать меня при себе… Поэтому нет смысла откладывать неизбежное.

И последняя фраза внезапно примирила Наполеона с реальностью. В начале беседы он готовился биться до конца, а