В чане возле закопченного, покрытого темными пятнами стола Крада различила несколько крошечных голов, ощерившихся кривыми зубами и затянутыми тонкой пленкой глазами. В прозрачной большой бутыли шевелились огромные жуки с устрашающими жвалами, в агонии они бились о стенки. От них и происходил этот монотонный жужжаще стеклянный звук.

Рита зажгла пару фонарей, сразу пусть и скудно, но осветивших странный подпол.

И Крада смогла уже различить целый ряд больших прозрачных емкостей, которые вытянулись вдоль дальней стены. Они были наполнены вязкой жидкостью, а в ней плавали существа, один взгляд на которых внушал смесь отвращения, тоски, жалости и ужаса. Язык бы не повернулся назвать их человеческими младенцами, но было похоже, что это — они. Сморщенные лица на непропорциональных по отношению к телам головах, черные точки на месте глаз. У одних узкие голые торсы, сращивая конечности, ненавязчиво переходили в подобие больших хвостов. Другие тесно жались к прозрачным стенкам огромных колб растопыренными перепончатыми лапами. У третьих в районе тощеньких, слабых шеек разверзлись жабрами чёрные отверстия.

Крада и в самом деле попятилась назад, отчаянно сопротивляясь желанию убежать. Но глаза наткнулись на другой угол, и она тихонько взвыла. Там в самых настоящих, пусть и довольно просторных, но клетках, сидели уже почти сформировавшиеся упыреныши. Человек… Штуки три. Каждый из них был похож на какого-то небольшого зверя. Они молчали, просто смотрели, не отрываясь и очень зло, желтыми глазами.

— Это… это…

Крада развернулась и, срываясь в панике почти с каждой ступеньки, полезла наверх. В спину ее толкала гудящая бьющимися о стекло жуками скорбная и смрадная пустота.

Только в залитой солнцем горнице прокашлялась и перевела дух.

— Ты с глузду съехала, — прошептала она. — Вот так?

Хвала богам, что Краду все-таки не вытошнило.

— Это мои попытки вернуть к жизни хотя бы детей, ставших упыренышами, — глухо произнесла Рита. В ее голосе не чувствовалось веры или воодушевления, а только одна непреходящая усталость. — Я беру часть живого и помещаю в неживое. Конечно, не могу трогать людей, но звери… Беру их искру в надежде, что она зажжет мертвое тело и вернет его к жизни. Если такой закон: живое на мертвое дает мертвое, почему бы не быть его обратного хода? Когда-нибудь правильное должно взять верх в этих несчастных созданиях.

Крада уставилась на ведьму широко открытыми глазами.

— Но каким образом? Ведь навь…

— Упыри не принадлежат нави, — твердо отчеканила Рита. — Они — вне закона всех миров. Никто из богов не имеет дела с Упырьим князем.

— Но почему ты их вот так… В темноте, в клетках? Я думала, что ты, Рита, хорошая…

Ведьма грустно покачала головой:

— Солнечный свет для них губителен. Помнишь того, за которым я гналась в нашу первую встречу?

— Еще бы!

— Не успела… Рассвет застал его на поляне.

— Он погиб?

— Погиб. Первые же лучи солнца убили. Поэтому подвал и клетки. Я пробовала держать их в горнице, соорудить какую-то более-менее приемлемую постель, но… Они не становятся людьми, Крада. Мои усилия, в конце концов, рвутся, загаживаются и превращаются все в те же грязь и мусор. А мои создания норовят удрать навстречу верной смерти. В них пропадает извращенный упырий разум, но не появляется человеческий. И даже звериное чутье становится тупым. Они вообще ничего не понимают. Даже ходить в определенное место, как кошку или собаку, их приучить невозможно. Гадят под себя.

— Зачем ты вообще этим занимаешься? Не думаю, что боги…

— Как раз боги и не создавали их такими. Это сделало мое проклятье. Вернуть все на места, мой долг. Неужели ты не понимаешь?

— Не понимаю, — призналась Крада. — Вот ты… как? Идешь, ловишь маленьких упырей и зверушек всяких, а потом режешь их на кусочки и сшиваешь в одно?

— Ну, очень грубо говоря, где-то так, — кивнула Рита. — Есть много важных вещей, которые ты упустила, но в целом — да. Ловлю, режу, сшиваю. Пока они все вскоре умирают, но я продолжаю работу. Делаю все лучше и лучше. Ищу жизнеспособные варианты.

— Но зверушки…

— Мне жалко всех, — сказала твердо Рита, ясно давая понять, что больше не хочет обсуждать эту тему. — А больше всего — соседей по селитьбе, которые из-за моего проклятия стали вот такими. Но жалеть — в этом нет действия. Изменит только то, что делаешь. К чему прикладываешь силы. И это не всегда так уж безобидно. А иначе… Явь тоже… Разве мы знаем, как творилась она?

— На крови и плоти древних щуров… — прошептала Крада.

— То-то же. Наша Явь — плоть и кровь. А людям, по большому счету, все равно, какие боги делают их счастливыми. У нас в Крылатом тех, кто попал в беду, называли злосчастниками. Крада, злое счастье — это как?

— Ни хорошо, ни плохо, — ответила, подумав, девушка. — Что-то… Иное.

— Это из темной, скрытой от наших глаз древности. Дошедшее только в непонятных для нас словах, смысл которых утерян, наверное, навсегда. Так ты мне поможешь?

— Но как?

— Нужно, чтобы вы с Волегом присмотрели за моими упыренышами, когда я в Городище пойду. Спасать Ставровичей. С моим «хозяйством» не сложно. Кормить, убирать, следить, чтобы не сбежали. Вы коров или кур наверняка держали?

Крада покачала головой:

— Откуда? Отец — ведуном был, я — вестой в Капи…

— Ох, ты ж… — Рита вдруг улыбнулась. — Не бойся, я покажу. На крайний случай, ягушка поможет. Вот только Волег оправится немного, так сразу и пойду…

Волег открыл глаза и попросил пить дня через два после того, как Рита посвятила Краду в свою тайну. Впрочем, сама ведьма, кажется, не очень-то и скрывала, да только мало кто согласился по своей воле подобное узнать. Есть в яви такие тайны, за покров которых лучше не заглядывать. Все равно не поймешь, только умом тронуться можешь.

Крада как раз омывало бледное лицо кречета. Испарина со лба сошла накануне, ей показалось даже, что на втянувшихся скулах заиграл чуть заметный живой румянец, когда веки кречета чуть дрогнули и приоткрылись.

— Дай… Пить…

Добре, не дал сразу в глаз, как когда-то Лизуну…

Все эти дни, пока она сидела у его кровати, вглядываясь то в неподвижный, то в мятущийся горячкой лик, Краду разрывали на части противоречивые чувства. Она сама будто