я войду в союз по долгу, не имея в нем права на живое, то мне лучше не оставлять рядом людей, которые помнят меня иным.

Я тогда решил, что это гордость.

Или обида.

Сейчас думаю — возможно, она видела глубже.

Я смотрела на снег за окном.

На отражение огня в стекле.

На нас обоих — в бледном темном дубле на поверхности окна.

— Ты позволил ей уйти.

— Да.

— А потом она стала женой Варна.

— Я узнал об этом позже.

Через год или два после твоего брака.

— И не связал это с угрозой?

Он горько усмехнулся.

— Нет.

Потому что к тому времени я уже жил в другой катастрофе.

Союз, линия, Лиора, трон, твои приступы…

я не думал, что женщина из прежнего круга разговоров однажды станет одной из тех, кто будет держать мою дочь под чужим именем.

Я обернулась к нему резко.

— Значит, ты допускаешь, что это действительно она?

Он молчал.

Потом сказал:

— Я допускаю, что портрет не случайность.

Что дом Варн не выбран наугад.

И что если именно ее рукой Лиору растили как Марену, то это не просто политическая игра.

Это очень личная форма войны.

Да.

Именно.

Я подошла к столу, оперлась ладонями о край.

— Севран сказал, что ее имя шепотом связывали с тобой.

Даже если не было связи тела — этого достаточно.

Для двора. Для врага. Для легенды.

Если однажды они вернут Лиору через дом Варн, рядом с женщиной из твоего прошлого, это будет выглядеть не как похищение, а как извращенная судьба.

Как будто ребенок сам нашел дорогу через людей, которых ты когда-то знал.

Как будто север должен благодарить не нас, а их.

Он смотрел очень внимательно.

— Да.

— И это значит, что они готовили не только девочку.

Они готовили рассказ.

— Да.

— И в этом рассказе я — кто?

Сломанная королева, не удержавшая дочь?

Женщина, чья кровь нужна только для подтверждения?

Мертвая фигура, на фоне которой чужое возвращение выглядит чище?

Он резко шагнул ближе.

— Нет.

Вот это было слишком быстро.

Слишком остро.

Слишком живо.

Я подняла голову.

— Нет? — переспросила тихо.

— В их рассказе, возможно, да.

Но не в моем.

Слова легли между нами опасно мягко.

Почти как рука на рану.

И от этого я разозлилась сильнее.

— Твое “не в моем” уже однажды не спасло ни ее, ни меня, — сказала я.

Он принял удар.

Но не отступил.

— Знаю.

— Тогда не пытайся сейчас лечить тем, что слишком поздно.

— Я не лечу.

Я просто не позволю тебе поставить себя туда даже в словах.

Очень плохой ответ.

Потому что от него что-то внутри меня снова дрогнуло не как у королевы.

Как у женщины.

Ненавижу.

Я отошла на шаг.

— Хорошо.

Вернемся к Иаре.

Она когда-нибудь говорила о ребенке?

О линии?

О зеркалах?

О доме так, будто знала больше, чем должна?

Он задумался.

— О линии — да.

Она вообще слишком быстро понимала, где в этом доме священное, а где просто удачно оформленное насилие.

О детях… — Он замолчал. — Был один разговор.

Еще до Лиоры.

Она сказала, что у севера очень плохая привычка превращать детей в смысл того, что взрослые не сумели выстроить сами.

Тогда я счел это очередной умной колкостью.

Теперь… теперь уже не знаю.

Я закрыла глаза на секунду.

Конечно.

Она знала.

Не все.

Может, не схему целиком.

Но что-то важное — точно.

И если потом именно она оказалась рядом с Лиорой как Мареной…

это либо чудовищное совпадение,

либо она не ушла от системы, а просто перешла на другую сторону раньше, чем все заметили.

Каэл должен услышать это.

Позже.

Но не сейчас.

— Ты веришь, что она могла делать это по собственной воле? — спросила я.

Он не ответил сразу.

Слишком долго для лжи.

Достаточно быстро для боли.

— Я не хочу верить, — сказал. — Но уже слишком много лет прожил в доме, где женщины вокруг меня оказывались либо жертвами, либо участницами, либо и тем и другим сразу.

И больше не могу позволить себе роскошь делить их слишком грубо.

Очень честно.

Очень мерзко.

Очень правильно.

— Значит, если она жива и мы ее встретим…

— Я не подойду к ней первым, — сказал он сразу.

— Почему?

— Потому что тогда она получит именно то, на что могла рассчитывать.

Старый центр тяжести.

Нет.

Если она встроена в это возвращение, первой к ней пойдешь ты.

Я смотрела на него несколько секунд.

Хорошо.

Очень хорошо.

Он наконец понимает.

Не до конца, но достаточно.

— И все же, — сказала я медленно, — я хочу понять одну вещь.

Если между вами не было любви, не было тела, не было обещаний —

почему этот портрет до сих пор выглядит так, будто его берегли как реликвию, а не как случайную память?

Он опустил взгляд на рамку.

— Потому что для некоторых людей быть увиденным хотя бы раз по-настоящему — уже слишком много.

Даже если это не любовь.

Даже если потом ты выбираешь не их.

Даже если потом они делают из этого совсем не то, на что ты надеялся.

И вот тут меня кольнуло уже по-другому.

Не ревностью.

Узнаванием.

Потому что опять же слишком похоже.

Слишком похоже на меня и Каэла.

На меня и дракона.

На него и эту Иару.

На всех нас в этом доме, где любой живой взгляд рано или поздно кто-то пытается превратить в инструмент.

Какая же отвратительная архитектура у этой семьи.

Я медленно выдохнула.

— Значит, она могла ненавидеть тебя не как отвергнутая женщина, — сказала. — А как человек, который однажды видел в тебе живого, а потом получил короля, мужа другой и отца ребенка, который должен был исправить ложный союз.

Он кивнул.

— Да.

И если так, то Лиора у нее — не просто ценность для сети.

Это еще и ответ.

Очень