Короче говоря, заведение, достойное великого писателя. Вот, сказала она, и вручила ему деньги. Скажите внизу, что я очень просила вас сделать это для меня. Вы слушаете? Вы понимаете, о чем я говорю?

Юноша честно пытался уяснить смысл ее слов. Он решил больше не смотреть в сторону второй комнаты. Он ведь с самого начала заподозрил: что-то не так. И тут он вдруг ощутил, как громко бьется под тужуркой сердце, почувствовал, как на лбу выступает пот. Он не знал, куда перевести взгляд. Очень хотел наконец поставить вазу.

Прошу вас, сделайте это для меня, сказала женщина. Я буду вспоминать вас с благодарностью. Скажите внизу, что я настаиваю. Скажите им. Только не привлекайте ненужного внимания ни к себе, ни к тому, что случилось. Просто скажите, что это необходимо, что я так велела, – и все. Вы меня слышите? Кивните, если поняли. Самое главное, не поднимайте шума. Все это, все остальное, весь этот переполох, – это скоро начнется. Но худшее позади. Мы понимаем друг друга?

Молодой человек побледнел. Он стоял, застыв, не выпуская вазы. Через силу кивнул.

Отпросившись, он вышел из отеля и зашагал, спокойно и решительно, впрочем, без неуместной суетливости, в сторону похоронного бюро. Нужно вести себя так, будто выполняешь очень важное поручение и не более. Ему действительно предстоит выполнить очень важное поручение, сказала она. А чтобы в движениях сохранялась целеустремленность, пусть он вообразит себе, что идет по запруженному людьми тротуару и несет розы в фарфоровой вазе, их надо доставить очень важному лицу. (Она говорила тихо, почти доверительно, будто с родственником или с другом.) Можно даже сказать себе, что тот, к кому он направляется, дожидается, причем с нетерпением, когда ему принесут эти цветы. И тем не менее ни в коем случае нельзя сбиваться с шага, переходить на бег. Не забывайте, в руках у вас ваза! Идти надо не мешкая, однако неизменно сохраняя при этом как можно более достойный вид. Идти, пока не окажетесь возле похоронного бюро, у входной двери. Там надо взять медный молоточек и ударить им раз, другой, третий. Через минуту на стук выйдет управляющий.

Управляющему будет сильно за сорок или, может, слегка за пятьдесят, – лысина, плотное сложение, очки в стальной оправе на самом кончике носа. С виду скромный, неприметный человек, который задает только внятные и необходимые вопросы. Фартук. Возможно, на нем будет фартук. Не исключено, что, слушая вас, он будет вытирать руки темным полотенцем. От одежды может чуть веять формальдегидом. Но ничего, юноша, пугаться не надо. Вы ведь почти взрослый, такие вещи уже не должны вызывать страх или отвращение. Управляющий выслушает до конца. Он человек сдержанный и чинный, этот управляющий, он умеет умерять чужие страхи, а не раздувать их. Он уже давно накоротке со смертью во всех ее обличьях и формах; у смерти не осталось для него ни сюрпризов, ни тайн. Именно его услуги и требуются в это утро.

Управляющий принимает вазу с розами. Пока молодой человек говорит, он лишь один раз выказывает проблеск интереса, дает понять, что слышит нечто из ряда вон выходящее. Один раз, когда молодой человек упоминает имя покойного, брови управляющего слегка приподнимаются. Вы говорите, Чехов? Одну минуту, я иду.

Вы меня понимаете, сказала Ольга молодому человеку. Фужеры не трогайте. Не в них сейчас дело. Нам не до хрустальных фужеров. Оставьте в комнате все как есть. Все готово. Мы готовы. Так вы идете?

Но в тот момент молодой человек еще думал о пробке, которая так и лежала возле носка его туфли. Чтобы поднять ее, надо нагнуться, не выпуская вазу. Он сумеет. Он наклоняется. Не глядя, протягивает руку и замыкает пробку в ладонь.

Следующий короткий очерк об этом рассказе (последнем, опубликованном Карвером при жизни) был включен в антологию «Лучшие американские рассказы, 1988» (The Best American Short Stories 1988), ред. Марк Хелприн и Шеннон Рейвенел (Boston: Houghton Mifflin, 1988), с. 318–319.

В начале 1987 года один из редакторов издательства «Даттон» прислал мне экземпляр недавно вышедшей биографии Чехова, написанной Анри Труайя. Получив книгу, я тут же отложил все дела и принялся за чтение. Как мне вспоминается, прочитал я ее от корки до корки, по сути не отрываясь, посвящая чтению все дневные и вечерние часы.

На третий или четвертый день, уже под самый конец книги, я добрался до небольшого фрагмента, в котором рано утром 2 июля 1904 года жена писателя, Ольга Книппер-Чехова, вызвала его лечащего врача – доктора из Баденвайлера по фамилии Швёрер, который пользовал писателя в последние дни его жизни, – к постели умирающего мужа. Было ясно, что Чехову осталось совсем немного. Труайя, никак это не комментируя, рассказывает читателям, что доктор Швёрер приказал подать бутылку шампанского. Никто, разумеется, не просил никакого шампанского – это была его личная инициатива. Однако меня эта мелкая и очень животрепещущая подробность поразила в самое сердце. Я еще не знал, что смогу с ней сделать и как поступлю дальше, но почувствовал, что меня будто бы зашвырнули в мой собственный будущий рассказ. Я тут же написал несколько строк, потом еще страницу-другую. Что должен был доктор Швёрер предпринять, чтобы в такой поздний час заказать шампанского в этом немецком отеле? Как это шампанское принесли в номер, кто принес? И т. д. Как именно развивались события после того, как шампанское прибыло? Тут я прервал ход своих мыслей и пошел дочитывать биографию.

Однако едва с чтением было покончено, я вновь вернулся мыслями к доктору Швёреру и к истории с шампанским. Меня всерьез заинтересовал мой собственный замысел. Только в чем этот замысел состоял? Было ясно одно: я, кажется, увидел возможность воздать должное – причем сделать это по мере сил с честью и достоинством – Чехову, писателю, который уже давно значил для меня очень многое.

Я написал десять-двенадцать вариантов первых фраз рассказа, сперва одно начало, потом другое, но все звучало фальшиво. Постепенно повествование стало сдвигаться от последних минут жизни Чехова к первому случаю, когда у него случилось на людях горловое кровотечение, – это было в одном из московских ресторанов, где он находился в обществе своего друга и издателя Суворина. За этим последовали госпитализация и сцена с Толстым, поездка с Ольгой в Баденвайлер, краткое их совместное пребывание в отеле перед самым концом, молодой коридорный и два его очень символичных появления в номере у Чехова, а в конце управляющий из похоронного бюро, которого, как и коридорного, в биографии вы не обнаружите.