Суворина, как вдруг, совершенно внезапно, изо рта у него хлынула кровь. Суворин с помощью двух половых отвел его в уборную, где они попытались остановить кровотечение, прикладывая лед к горлу. Потом Суворин отвез Чехова к себе в гостиницу и велел приготовить ему постель в апартаментах, которые занимал. Позже, после еще одного горлового кровотечения, Чехов согласился, чтобы его перевезли в клинику, специализировавшуюся на лечении туберкулеза и других легочных инфекций. Когда Суворин навестил его там, Чехов извинился за случившийся третьего дня в ресторане «скандал», однако продолжал настаивать, что ничего серьезного ему не угрожает. «Больной, – записал Суворин в дневнике, – смеется и шутит по своему обыкновению, отхаркивая кровь в большой стакан».

Младшая сестра Мария навестила Чехова в лечебнице в конце марта. Погода стояла отвратительная, шел мокрый снег, повсюду громоздились покрытые настом сугробы. Мария с трудом нашла извозчика, чтобы доехать до места. Пока добралась, успела переволноваться и издергаться.

«Антон Павлович лежал на спине, – пишет Мария в своих воспоминаниях. – Ему запрещено было разговаривать. Поздоровавшись с ним, я, чтобы скрыть волнение, подошла к столу». Там, среди бутылок шампанского, банок икры и букетов от доброжелателей она увидела нечто, поразившее ее в самое сердце: карандашный рисунок, явно работы специалиста, изображавший легкие Чехова. Врачи часто делают такие наброски, чтобы показать больному, каково, на их взгляд, состояние дел. Легкие были прорисованы синим, но верхние доли закрашены красным. «Я поняла, что это значит», – пишет Мария.

Посетил больного и Лев Николаевич Толстой. Персонал лечебницы с благоговением взирал на величайшего русского писателя. Возможно, и вовсе самого знаменитого человека в России. Разумеется, ему разрешили пройти к Чехову, хотя «посторонних» к больному не допускали. Врачи и сиделки трепетали от подобострастия, провожая бородатого сурового старика в палату. Толстой был невысокого мнения о пьесах Чехова (считал их чересчур статичными и недостаточно нравоучительными. «А куда с вашими героями дойдешь? – спросил он Чехова однажды. – С дивана, где они лежат, – до чулана и обратно?»), однако ему нравились чеховские рассказы. А кроме того, он попросту любил Антона Павловича как человека. Он как-то раз сказал Горькому: «Ах, какой милый, прекрасный человек: скромный, тихий, точно барышня! И ходит, как барышня. Просто – чудесный!» А в дневнике Толстого (в те времена практически каждый вел дневник) есть запись: «Я очень рад, что люблю… Чехова».

Толстой размотал шерстяной шарф, снял медвежью шубу и опустился на стул у постели Чехова. То, что больному, принимавшему лекарства, запрещено было говорить, а уж тем более вести беседу, его не остановило. Чехову выпала роль зачарованного слушателя, пока граф развивал перед ним свои теории о бессмертии души. По поводу этого визита Чехов впоследствии написал: «Он… полагает, что все мы (люди и животные) будем жить в начале (разум, любовь), сущность и цель которого для нас составляет тайну…такое бессмертье мне не нужно, я не понимаю его, и Лев Николаевич удивляется, что я не понимаю…»

Тем не менее Чехов был очень тронут заботой, которую проявил, посетив его, Толстой. В отличие от Толстого он не верил, причем не верил никогда, в жизнь после смерти. Он вообще отрицал все то, что нельзя поверить одним из пяти чувств. Что касается его взглядов на жизнь и писательское ремесло, он однажды упомянул, что «политического, религиозного и философского мировоззрения у меня еще нет, я меняю его ежемесячно, а потому придется ограничиться только описанием, как мои герои любят, женятся, родят, умирают и как говорят».

Ранее, еще до того, как у него выявили туберкулез, Чехов сказал: «Когда мужика лечишь от чахотки, он говорит: „Не поможет. С вешней водой уйду“» (сам Чехов умер летом, в страшную жару). Когда же ему самому поставили тот же диагноз, он постоянно пытался преуменьшить серьезность своего состояния. Можно подумать, он практически до конца был уверен, что сможет перебороть болезнь, как какой-нибудь затянувшийся катар. Даже в самые последние дни он говорил, вроде как сам веря собственным словам, о возможности выздоровления. В письме, написанном незадолго до смерти, он даже сообщает сестре: «здоровье входит в меня пудами», и утверждает, что в Баденвайлере ему стало гораздо лучше.

Баденвайлер – курортный городок на водах в западной части Шварцвальда, неподалеку от Базеля. Почти из любой его точки видны Вогезы, а воздух в те времена там был чистым и целительным. С незапамятных времен русские ездили туда купаться в горячих минеральных источниках и совершать променады по бульварам. В июне 1904 года Чехов отправился туда умирать.

В начале месяца он одолел тяжелый переезд из Москвы до Берлина. Его сопровождала жена, актриса Ольга Книппер, с которой он познакомился в 1898 году на репетициях «Чайки». Современники восхищались ее сценическим дарованием. Она была талантлива, хороша собой, моложе будущего мужа почти на десять лет. Чехов влюбился в нее с первого взгляда, однако доводить дело до конца не спешил. Он в принципе предпочитал супружеским узам легкий флирт. В конце концов, после трех лет ухаживаний с бесконечными расставаниями, письмами и неизбежными размолвками, двадцать пятого мая 1901 года они тихо обвенчались в Москве. Чехов был невероятно счастлив. Он называл Ольгу «лошадкой», иногда «собакой» или «собачкой». Еще он любил говорить «индюшечка» или просто «милая моя».

В Берлине Чехов обратился к известному специалисту-пульмонологу, некоему доктору Карлу Эвальду. Однако, по словам очевидца, осмотрев Чехова, доктор только воздел руки и, не сказав ни слова, вышел из кабинета. Болезнь зашла слишком далеко: доктор Эвальд гневался на себя за то, что не может сотворить чуда, а на Чехова за то, что тот так болен.

В отеле Чехова посетил один русский журналист, который потом сообщил своему редактору: «Дни А. П. сочтены… он мне показался тяжело больным: страшно исхудал, от малейшего движения кашель и одышка, температура всегда повышенная». Тот же самый журналист видел Чеховых на вокзале, где они садились в поезд до Баденвайлера. По его словам, Чехову «трудно было подняться на маленькую лестницу Потсдамского вокзала; несколько минут он сидел обессиленный и тяжело дыша». Чехову вообще было тяжело двигаться: ломило ноги, мучили нутряные боли. Болезнь распространилась на пищеварительный тракт и позвоночник. Жить ему оставалось меньше месяца. О своем состоянии он теперь говорил, по словам жены, «с веселой беспечностью».

Доктор Швёрер, один из многих осевших в Баденвайлере медиков, неплохо зарабатывал лечением обеспеченной публики, которая приезжала на курорт избавляться от всяческих хворей. Среди его пациентов были больные и немощные, были и просто старые ипохондрики. Чехов стоял среди них особняком: случай был откровенно безнадежный, жить больному оставалось считаные дни.