А больной был очень знаменит. Даже доктор Швёрер знал его имя: читал рассказы Чехова в немецком журнале. Осмотрев больного в начале июня, он выразил восхищение чеховским даром, однако свои профессиональные выводы оставил при себе. Ограничился тем, что прописал пациенту диету из какао, овсянки, обильно сдобренной сливочным маслом, и земляничного чая. Чай предназначался для того, чтобы больной мог спать по ночам.

Тринадцатого июня, меньше чем за три недели до смерти, Чехов отправил матери письмо, в котором говорил, что здоровье его поправляется. Там, в частности, сказано, что через неделю он надеется полностью исцелиться. Зачем он так написал? О чем думал? Он и сам был врачом, он все прекрасно понимал. Он умирает – такова была простая и неизбежная истина. И все равно, сидя на балконе гостиничного номера, он просматривал расписание поездов. Интересовался, когда уходят пассажирские суда из Марселя в Одессу. И все же он знал. На этом этапе не мог не знать. Тем не менее в одном из последних писем он сообщает сестре, что с каждым днем набирается сил.

К писательству его больше не тянуло, впрочем, не тянуло уже давно. Год назад он чуть не бросил, не закончив, «Вишневый сад». Эта пьеса далась ему нечеловечески тяжело. Под конец он осиливал не больше шести-семи строк в день. «Я… начинаю падать духом, – писал он Ольге. – Мне кажется, что я как литератор уже отжил, и каждая фраза, какую я пишу, представляется мне никуда не годной и ни для чего не нужной». Работу он, однако, не прекращал. Пьеса была завершена в октябре 1903-го. После этого он уже не писал ничего, не считая писем и разрозненных заметок в записной книжке.

Вскоре после полуночи второго июля 1904 года Ольга послала за доктором Швёрером. Помощь требовалась безотлагательно: Чехов бредил. Соседний номер снимали двое русских студентов, и Ольга бросилась к ним сказать, что происходит. Один из молодых людей уже спал, другой еще не ложился, читал и курил. Он помчался к доктору Швёреру. «Я слышу, как сейчас, среди давящей тишины июльской мучительно душной ночи звук удаляющихся шагов по скрипучему песку…» – написала потом Ольга в своих воспоминаниях. В забытьи Чехов говорил о моряках, бормотал отрывочные фразы о каких-то японцах. «На пустое сердце льда не кладут», – сказал он, когда Ольга попыталась положить ледяной пузырь ему на грудь.

Доктор Швёрер пришел и принялся раскладывать инструменты, не сводя глаз с больного, который лежал, прерывисто дыша. Зрачки у него были расширены, виски блестели от испарины. На лице у доктора Швёрера ничего не отражалось. Он не любил давать волю чувствам, но понимал, что развязка близка. Однако, как бы там ни было, он, врач, дал клятву бороться за жизнь больного до конца, а жизнь в Чехове пусть слабо, но еще теплилась. Доктор Швёрер приготовил шприц и ввел камфару, чтобы стимулировать сердечную деятельность. Камфара не помогла – ничто уже, разумеется, не могло помочь. Однако доктор сказал Ольге, что собирается послать за кислородом. И тут Чехов внезапно очнулся и совершенно осмысленно, негромко сказал: «Не надо, пока принесут кислород, я уже умру».

Доктор Швёрер потянул себя за пышный ус и уставился на больного. Щеки знаменитого писателя ввалились и посерели, лоб стал восковато-желтым, дышал он с хрипом. Доктор Швёрер сознавал, что счет идет на минуты. Не сказав ни слова, не посоветовавшись с Ольгой, он шагнул в нишу, где на стене висел телефон. Прочел инструкцию, как им пользоваться. Если нажать на кнопку и повернуть ручку на боковой панели, можно связаться со служебными помещениями отеля, с кухней. Доктор снял трубку, прижал к уху и сделал, как говорилось в инструкции. Когда ему наконец ответили, он потребовал бутылку самого лучшего шампанского. «А сколько бокалов?» – поинтересовались у него. «Три бокала! – крикнул он в трубку. – И пошевеливайтесь, ясно?» То было одно из тех редкостных озарений, которые впоследствии часто остаются неоцененными, потому что задним числом кажется, что иначе и нельзя было поступить.

Шампанское принес заспанный молодой человек со всклокоченными белесыми патлами. Его форменные брюки были измяты, стрелки на них разошлись, а застегивая второпях тужурку, он пропустил одну петлю. У него был вид человека, который устроился передохнуть (прикорнул в кресле и задремал), когда вдалеке в предрассветный час – боже всемилостивый! – раздался глас телефона, и вот его уже трясет управляющий и велит отнести бутылку «моэта» в двести одиннадцатый номер. «И пошевеливайся, ясно?»

Молодой человек вошел в номер, внес серебряное ведерко с бутылкой шампанского во льду и серебряный поднос с тремя фужерами из граненого хрусталя. Он стал освобождать на столе место для ведерка и бокалов, вытягивая шею, пытаясь заглянуть в соседнюю комнату, откуда доносилось тяжелое, хриплое дыхание. Звук был тягостный, страшный, и, когда дыхание стало уж совсем прерывистым, молодой человек уткнул подбородок в воротник и отвернулся. Забывшись, он уставился в открытое окно на спящий город. Потом крупный, представительный мужчина с большими усами всунул ему в руку несколько монет – на ощупь было ясно, что чаевые щедрые, – и дверь перед молодым человеком внезапно распахнулась. Он сделал несколько шагов, оказался на площадке, уже там раскрыл ладонь и с удивлением взглянул на монеты.

С методичностью, присущей ему во всем, доктор извлек пробку из бутылки. Сделал он это так, чтобы, по возможности, свести на нет праздничный хлопок. Потом разлил шампанское в три бокала и, по привычке, снова заткнул горлышко пробкой. После этого отнес бокалы к ложу больного. Ольга на миг выпустила руку Чехова – которая, как она напишет впоследствии, жгла ей пальцы. Она подсунула еще одну подушку ему под голову. Потом поднесла прохладный фужер к ладони мужа и убедилась, что его пальцы сомкнулись на черенке. Все трое – Чехов, Ольга, доктор Швёрер – обменялись взглядами. Они не чокались. Не говорили тостов. Да и за что они могли пить? За смерть? Чехов собрал остатки сил и произнес: «Давно я не пил шампанского». Потом поднес фужер к губам и осушил. Через минуту-другую Ольга взяла у него пустой фужер и поставила на прикроватный столик. Тогда Чехов повернулся на бок. Закрыл глаза, вздохнул. Через минуту дыхание его остановилось.

Доктор Швёрер взял с простыни руку Чехова. Прижал пальцы к запястью и достал из жилетного кармана золотые часы, щелкнув по ходу крышкой. Секундная стрелка двигалась медленно, очень медленно. Он дал ей трижды обогнуть циферблат, пытаясь уловить биение пульса. Было три часа ночи, но прохладой не веяло. Такой жары в Баденвайлере не помнили уже