той дисциплины, что требуется от представителей Его Величества в колониях», и что «герцогиня была еще более непопулярна». Третий биограф – автор, по мнению Блоха, «ядовитого тома» – и вовсе отрезал: «Герцог потерпел фиаско… в конце войны они спешно покинули острова… с большим позором»[936].

Он, безусловно, не был кадровым дипломатом, и его полупрезрительное-полуснисходительное отношение к жителям Багам, хоть и было вполне в духе человека его круга и происхождения, ясно показывало, что своей роли он отдавался далеко не полностью. Эта двойственность была ему свойственна: точно так же, как он с блеском исполнял публичную сторону королевской власти, презирая при этом те обязанности, что, по его мнению, посягали на его личную свободу, – он ненавидел быть губернатором и исполнял свои задачи скрепя сердце. То, что он продержался на этом посту почти до самого конца войны, можно счесть и его заслугой, и, наоборот, отражением того ничтожного влияния, которым он теперь обладал. Получив задание, он мог ворчать, жаловаться и вести себя высокомерно, но, кроме как открыто взбунтоваться, он мало что мог поделать.

И все же, пока он готовился покинуть Багамы и отправиться в Соединенные Штаты, случилось трагическое событие, грозившее затмить собой все остальное. 12 апреля Рузвельт, позируя для официального портрета, обронил: «У меня ужасно болит голова». Затем он рухнул без сознания и вскоре скончался. Причиной стало кровоизлияние в мозг.

Его здоровье уже давно вызывало опасения – еще в феврале король отмечал, что «[президент] очень ослаб»[937], – но его кончина все же стала для всех шоком, особенно в канун Дня Победы. Флаги были приспущены, и осиротевшая нация пыталась свыкнуться с невосполнимой утратой. Последний президент, умерший на своем посту, Уоррен Г. Гардинг, был погрязшей в скандалах, ничтожной фигурой, и его смерть от сердечного приступа в 1921 году прошла почти незамеченной. Смерть же Рузвельта стала и личным, и политическим ударом по всему делу союзников. И хотя его отношения с королем и, что важнее, с Черчиллем не были лишены корысти – в июле 1944 года, незадолго до «Оверлорда», монарх размышлял, что «с ФДР бывает нелегко»[938], – его поддержка Британии и ее интересов была непоколебимой. Этот погребальный звон умалил все человечество.

На следующий день король и Черчилль обменялись скорбными письмами[939]. Монарх писал: «Не могу выразить, как я опечален… эта новость стала для меня тяжелейшим ударом. Я потерял друга, но для Вас, знавшего его так долго и так близко в годы этой войны, внезапная потеря соратника и помощника в принятии судьбоносных решений – и для ведения войны, и для будущего мира, – должна быть невыносимой»[940].

Черчилль отвечал: «Внезапная утрата этого замечательного друга и товарища во всех наших делах – тяжкое бремя для меня. Узы, что ткались годами, оборваны. Нам во многом придется начинать все сначала». Затем он перешел от личного к глобальному, размышляя об отношениях с «новым человеком», президентом Трумэном. Он решил не ехать в Соединенные Штаты на похороны Рузвельта, сославшись на то, что дела не терпят отлагательств.

Смерть президента стала огромным символическим ударом для союзников, но имела мало практических последствий. 28 апреля Муссолини с любовницей были схвачены и казнены итальянскими партизанами, а их тела повешены на крюках для мяса – грубое, но наглядное напоминание о том, как некогда всесильный человек может быть низвергнут и уничтожен. Советское наступление на Востоке продолжалось, пока, наконец, войска не наткнулись на невообразимую мерзость Освенцима. Когда же, после освобождения Берген-Бельзена, Дахау и Бухенвальда, стало ясно, что ужасы концентрационных лагерей были не чудовищной и самовольной аномалией, а стержневым принципом нацистского режима, даже закаленные в боях солдаты, верившие, что сражаются с врагом, который соблюдает правила войны, оцепенели от непонимания и омерзения.

Эйзенхауэр лаконично выразил это, написав: «Мне никогда не описать своих чувств, когда я впервые столкнулся с неопровержимыми свидетельствами нацистской жестокости и того, как легко они отринули порядочность, не оставив ни крупицы. Никогда в жизни я не испытывал подобного шока»[941]. Ему вторил и король, который с бессильной яростью писал о «зверском обращении» с людьми, о телах, сваленных в печах и разбросанных по лагерям, – тошнотворном проявлении зла в его самой непостижимой форме.

Его первой реакцией было возложить вину на весь немецкий народ: «Немцы все виновны в том, что позволили такому случиться… у них нет ни капли стыда, ни понимания, что это неправильно»[942]. Но вскоре он отступился от этой мысли, рассудив, что простой немецкий обыватель не мог знать о тех мерзостях, что творила нацистская верхушка во имя расовой чистоты. Осудить всю Германию означало бы и порвать со многими членами своей многочисленной родни, а на такое отчуждение он пойти не мог. В конце концов, ему было достаточно и потери двух братьев[943].

Итак, в День Победы король исполнял свой долг: улыбался и махал рукой, обращался к нации и утешался мыслью, что война наконец окончена. Его чувства разделяла и королева, которая позже писала Осберту Ситуэллу: «Почти невозможно поверить, что эта ужасная война закончилась и Германия действительно повержена. Чувство облегчения от того, что больше нет ни бомб, ни ракет, сейчас так приятно, и я надеюсь, люди не забудут этого слишком скоро. Вся страна проявила такое благородство и бескорыстие в эти долгие годы войны, и я так хочу, чтобы люди и впредь сохранили эту высоту духа»[944].

Тем досаднее было, с точки зрения короны, что этот благородный и бескорыстный народ почти немедленно отплатил черной неблагодарностью. Не прошло и двух месяцев после Дня Победы, как 5 июля Черчилль потерпел сокрушительное поражение на всеобщих выборах. И хотя результаты были объявлены лишь 26 июля, чтобы успеть сосчитать голоса военных, это была триумфальная победа Клемента Эттли и Лейбористской партии, которые провели блестящую кампанию на платформе социальных перемен и оптимизма под лозунгом «Давайте смотреть в будущее». И пусть сам Черчилль, архитектор победы, оставался национальным героем, его Консервативная партия лишилась почти половины мест в парламенте, получив лишь 197 мандатов против 393 у лейбористов. Старый порядок рухнул.

Одной из причин поражения Черчилля стала его непродуманная речь, произнесенная 4 июня из Чекерса, в которой он обрушился на «социалистов» и предостерег о хаосе и гневе, которые последуют за их избранием. Многим нейтральным, и даже сочувствующим, избирателям его слова показались не речью великодушного лидера, ищущего общий язык с теми, с кем он всего несколько недель назад служил в правительстве национального единства, а страшилками, исходящими от реликта ушедшей эпохи. Он заявил, что «социалистическая политика противна самим британским идеям свободы», и явно преувеличивая добавил: «Ни одно социалистическое правительство, держащее