В течение некоторого времени Хиль Роблес продолжал верно служить Франко – отчасти из идеологической приверженности, отчасти в надежде сыграть роль, которая возлагалась поначалу на Николаса Франко, а позже на Рамона Серрано Суньера, и, наконец, потому, что другого он ничего не умел[1032]. Десятого февраля 1937 года он дал интервью газете «Арриба Эспанья» и заявил: «Движение, начатое 17 июля, направило отечество по новому пути. После того, когда будет достигнута победа, политические партии вне зависимости от того, именуют ли они себя таковыми, должны исчезнуть и интегрироваться в единое широчайшее общенациональное движение. Когда наступит этот счастливый миг, его партия не только не окажется препятствием или помехой, но будет с гордостью способствовать процессу»[1033]. Надежно исключенный из политической жизни националистской зоны, Хиль Роблес горячо поддержал проведенную в апреле 1937 года насильственную унификацию[1034] правых партий. После Гражданской войны он станет центральной фигурой в монархической оппозиции Франко.

К началу 1937 года, упрочив свое положение, Франко смог взяться за сглаживание политических разногласий в националистской зоне. Став генералиссимусом и главой государства, он был слишком втянут в военные дела, чтобы заниматься проблемой создания партии по фашистскому образцу. Однако после того как Данци озвучил идею единой партии, Франко деятельно взялся за подготовку почвы. Фал Конде и Хиль Роблес были устранены с дороги, а в беседах с фалангистским лидером Мануэлем Эдильей, c умеренным карлистом графом де Родесно и многочисленными монархистами Франко давал всем понять, что лишь поддерживая его, они смогут обеспечить собственные интересы. На фронтах Гражданской войны между фалангистской и карлистской милициями почти не было трений. Более того, влиятельные лица обеих партий считали, что какой-то вид объединения неизбежен, и предпочли бы оказаться во главе процесса, чем быть насильно втянутыми в него. К тому же крайние монархисты-альфонсисты и те «сэдисты», которые не успели переметнуться в Фалангу, готовы были приветствовать нечто похожее на единую партию, в которой рассчитывали занять руководящие позиции.

Более экстремистские или менее циничные в выборе позиции круги старались держаться своих довоенных политических пристрастий, чем вызвали враждебное отношение к себе со стороны Франко и его спецслужб. В тыловых частях прошло несколько столкновений. Однако удаление Фала Конде и выход на первый план в рядах карлистов прагматичного графа де Родесно расчистили путь для переговоров с Фалангой. Такие переговоры успешно начались в феврале 1937 года, но место их проведения переместилось в Португалию, и их плавный ход застопорился из-за отрицательного отношения к ним со стороны Фала Конде. Ничего тут удивительного нет, если учесть, что фалангисты, похоже, собирались поглотить карлистов. Протоколы переговоров открыто циркулировали в середине апреля 1937 года в националистской зоне; поговаривали, что это был результат стараний штаб-квартиры Франко, дабы не помешать тому вмешаться и навязать решение, от которого обе партии оказались бы в проигрыше[1035].

В первые месяцы войны ожидание близкого триумфа не давало политическим разногласиям проявиться достаточно резко. Франко стал генералиссимусом и главой государства еще до того, как националисты стали терпеть первые поражения. Однако после неудачной попытки овладеть Мадридом и особенно после поражения под Гвадалахарой стало ясно, что война предстоит долгая. В националистской зоне все более широкую популярность стала приобретать идея создания какой-то объединяющей структуры. Но одновременно с началом поисков платформы в рядах националистов пошло политическое брожение. Наиболее дальновидные стали понимать, что речь идет не об использовании объединения для достижения победы в войне, а о долговременном политическом альянсе.

Подлинным отцом нового политического движения и самым последовательным архитектором франкистского государства стал Рамон Серрано Суньер, свояк генералиссимуса. Он прибыл в Саламанку 20 февраля 1937 года. Несмотря на свою роль координатора между Франко и военными заговорщиками весной 1936 года, Серрано Суньер не был предупрежден о дате начала мятежа, и его семье пришлось из-за этого пережить ужасающие испытания. Он видел, как убивали его друзей в тюрьмах республиканской зоны, сам едва избежал «sacas»[1036]. Зато двум его братьям Хосе и Фернандо повезло меньше, и оба были убиты. Серрано Суньеру удалось освободиться из мадридской тюрьмы «Карсель модело» только после того, как он убедил министра юстиции, Мануэля де Ирухо, что не имел ничего общего с Фалангой и никак политически не связан со свояком[1037]. Пережитое сделало Серрано Суньера страстным и убежденным противником демократии[1038]. Пока он переживал ужасные времена в «Карсель модело», Франко и пальцем не пошевелил, чтобы обменять его[1039]. Но, услышав 20 февраля 1937 года о его прибытии в Андай[1040], Франко выслал за ним и его семьей автомашину. Генералиссимус предоставил им для жилья помещения епископского дворца, где находилась его штаб-квартира[1041].

Стройный и удивительно элегантный, Серрано Суньер и в своих речах был столь же изыскан. Он обладал талантом организатора и пользовался доверием различных политических сил. По своим юридическим знаниям он не имел себе равных. Занимая видное место в ХАП, Серрано Суньер весной 1936 года способствовал переходу многих активистов этой организации в Фалангу. Помимо острого ума и политического опыта, Франко привлекало в Серрано Суньере отсутствие у того собственных амбиций, что позволяло использовать его в будущем для приручения Фаланги. К тому же донья Кармен, которая не любила Николаса Франко, была рада, что место того займет ее зять. Николас не вызывал симпатий своим богемным образом жизни и эксцентричными манерами, чем разительно отличался от ее методичного мужа. Она также завидовала жене Николаса, всегда оживленной Исабель Паскуал де Побил, которая пользовалась шумным успехом в обществе Саламанки. Поговаривали, будто донья Кармен возмущалась тем, что подарки, адресованные ей, попадали по ошибке другой «сеньоре Франко»[1042]. Для Николаса стало грозным сигналом прибытие Серрано Суньера[1043]. Зато Серрано Суньер – широко образованный юрист, депутат парламента – был для доньи Кармен образцом. Часто, когда во время бесед в семейном кругу словоохотливый Франко перебивал свояка, донья Кармен говорила: «Помолчи, Пако, и послушай, что говорит Рамон». Серрано Суньер был убежден, что именно в такие моменты были посеяны первые семена будущих раздоров между братьями[1044].

Обосновавшись во дворце, Серрано Суньер с первой же минуты со всей энергией приступил к делу, за которое отдали свои жизни его братья. К счастью или к несчастью, он решил реализовать свои замыслы через Франко[1045]. Серрано Суньер не желал каких-либо благ себе лично, оставаясь приверженцем идеи. Как он сам говорил, после пребывания в Мадриде он