под какой-то дерюгой. А я гадала, как мой муж покидает дом так, что для всех это тайна. Стало быть, не для всех.

Доктор заметил меня, но не подал виду. Он даже не подмигнул мне, лепя снежок, а потом, отвлекая внимание лорда Вейтворта от меня, бросил его немного мимо цели, не попал, рассмеялся, получил снежком в ответ, и я поняла, что тоже принимаю участие в этой игре.

Холод, кусавший руки, мягкий и липкий снег под пальцами, твердеющий от тепла ладоней, искренний смех – я кусала губы, чтобы не выдать себя, чтобы мой муж не увидел меня раньше срока, и, конечно, бросок у меня не вышел, снежок не долетел, вяло шлепнулся, но лорд Вейтворт все-таки обернулся.

Мои губы плясали в неверной улыбке, я лепила новый снежок, а мой муж стоял, опустив руки, и смотрел на меня так странно, что я не могла разобрать, разрешает ли он отточить мое неумелое мастерство или ждет, что я одумаюсь, и не могла решить, что мне делать. Руки разжались сами, недолепленный снежок упал под ноги, а лорд Вейтворт сделал шаг вперед – и я, окончательно потеряв рассудок и чувство реальности, кинулась по сугробам в его объятия.

Или это был вовсе не снег, а осколки достоинства, ошметки чести, белоснежная ветошь гордости, обрывки воспитания, все, что я разметала в клочья и развеяла по ветру. Пусть летит.

Я промокла и потеряла туфлю, я была в одном платье, но за эти шаги я разрушила все сомнения. Лорд Вейтворт подхватил меня на руки, негромко смеясь, и я увидела, как доктор, широко улыбаясь, отступает к дверям на веранду.

– Вы невероятная, Кэтрин.

– Вас долго не было.

– Вы знаете, что я нашел в том доме?

– И знать не хочу, – соврала я, утыкаясь в его плечо. Пусть он сжимает меня в объятиях вечно. – Главное, что вы вернулись.

– Вы замерзнете.

Я помотала головой, но мой муж нес меня к дому, и у меня не хватало смелости сказать ему, что там, возможно, он не сможет держать меня на руках.

– Браконьеры, Кэтрин. – Я прижималась к нему и не видела, но слышала, как он поднимается на крыльцо. – Я заглянул в хранилище. – Вот, значит, как называется та самая комната, в которой я видела пятна. – Там пятна крови, которые могли остаться от крупного зверя. Как говорит Льюис, улики не лгут…

Лорд Вейтворт опустил меня на пол, но не разжал рук. Я все еще находилась в его объятиях и не хотела делать ни шага в сторону.

– Там… какая-то тряпка из нашего дома, – еле слышно проговорила я. – Мне стоило сказать раньше. Старая скатерть или что-то такое… с гербом.

Чувство страха сильнее и ярче, чем чувство спокойствия. Чувство страха гонит вперед, придает сил бороться за жизнь. Спокойствие – штиль, безмятежность, тихая песня в храме на Возрождение, только глаза становятся влажными от ощущения защищенности и ожидания чуда.

– Я очень виноват перед вами, Кэтрин. Не спорьте, есть еще кое-что, что я вам пока не сказал. Мне нужно собраться с духом.

И сказка кончилась. Мне казалось, на моих глазах слезы уже не от счастья. Как мало нужно, чтобы научиться ценить краткий миг, и как долго потом он будет тлеть в воспоминаниях, не давая покоя. Я услышала, как кто-то – Маркус, конечно – неслышно положил передо мной потерянную туфлю.

– В чем бы вы ни признались, милорд, я прощу вас, – прошептала я, отворачиваясь. Слеза предательски сорвалась с ресниц, и я прикрыла ее необдуманным обещанием.

В этом был долг жены, но не в долге суть. У всего есть цена, у моего сердца тоже. Стерпится – слюбится, уверяли меня, не бывало еще, чтобы со временем не слюбилось, но насколько же мне было бы проще с тем лордом Вейтвортом, которым он был сначала. Власть, принуждение, наказание. Сейчас все было не так.

Он не остановил меня, а я металась по коридору, не зная, куда деть свою боль. На кухню? Еще не время. В мою бывшую комнату? Там слишком холодно для меня, озябшей, как глупо было так выбегать на снег.

И лишь потому, что мне нужно было переодеться, я вернулась в свою новую спальню и решила, что здесь тоже должен быть шнурок для вызова слуг. Я даже нашла его в обычном месте – над кроватью – и дернула неуверенно, полагая, что Маркус вряд ли услышит. И тут же подумала, а в самом ли деле он дряхл и глух, или мне только кажется – или мне показали то, что я должна была знать.

Что лорд Вейтворт имел в виду? Есть еще кое-что, что он мне не сказал, но ведь он не сказал мне многое. Больше доктор поведал о нем, чем он сам.

Джеральдина явилась на мой звонок, хмурая и уставшая, и так же, как Юфимия с утра, была неразговорчива, но исполнительна. Я переоделась, отослала ее и сделала то, что хотела – открыла шкатулку и проверила, все ли там на месте.

Насколько я могла судить – ни Юфимия, ни Джеральдина не покусились на драгоценности. Не то чтобы я ждала этого от крестьянок, но они могли предположить, что я не помню все украшения, – и все же остались честны. Им достаточно платят? В этом доме они за несколько лет получат денег намного больше, чем стоит мелкая побрякушка, а за проступок их могут отправить на работы гораздо тяжелее. Господская усадьба – предел мечтаний, таким местом дорожат.

Все имело под собой объяснение, кроме, наверное, одного.

Речь не о моих странных чувствах, скорее всего, безответных. Мой муж по понятной причине рад, что я не бегу от него и готова к отношениям более близким. Загадка охотничьего домика разрешилась легко, я могла сама догадаться, когда услышала о браконьерах, стоило сложить два и два – пятна крови, которые не оставили бы зайцы и лисы. Более крупные, сильные и опасные звери, которые приносят по одному детенышу… Медведи? Этот мех ценился в городах, его продавали в огромных количествах, и это была королевская монополия на торговлю. Справиться с крупным зверем сложно, но молодое животное – легкая добыча для опытного охотника.

Кто же из нашего дома… Филипп? Он был охотником.

Я убрала шкатулку, открыла дверцу шкафа, провела рукой по своим платьям. Было странно видеть мужскую одежду рядом с женской, будто в театральной костюмерной, где все эпохи перемешаны, а мужчины играют женские роли, и наоборот.

Женские роли. Опять я подумала,