Дикерт тупо уставился прямо перед собой.

— Холодно тут, ой, холодно! — Огляделся по сторонам, чем бы укрыться. — Не беспокойся, — крикнул жене, — не стоит! — Но она не послушалась и засеменила за пледом.

Тогда Дикерт накинулся на Ельского.

— Бьют его, да. — Он стиснул зубы. Его бешенство выливалось в какое-то неожиданное брюзжанье. Но в то же самое время, опустив кончики губ, мягким тоном покорно соглашался с тем, что иначе и быть не может. — Но жене ни слова, молчок!

Он продолжал предостерегающе грозить Ельскому пальцем, хотя говорил о том, что жене его отлично было известно.

— Дома, видите ли, знали, куда идет дело. Но когда у нас что-нибудь случается, все думаешь, это теория. А здесь, понимаете ли, оказывается, и практика была. Нам представлялось, он только читал, знакомился. Как дошло до того, что он и сам стал действовать? Всегда так с детьми.

Он погладил руки жене, укутывавшей ему ноги, улыбнулся:

— У наших друзей тоже такое приключилось. Дочка их все сидела за письменным столиком с романом в руках.

— Ах, не болтай, — прервала его жена. А он фыркнул, но, кажется, не на нее, а на ту барышню.

— К черту! Родители тоже про нее думали, читает, мол, и читает. А там тоже на практике такие были романы!

Он все как-то не мог отвязаться от этих историй и сетований. Ельский понял, что они позвали его затем, чтобы спросить, не удастся ли как-нибудь все устроить, но все жалуются и жалуются, ибо для них возвращение сына из тюрьмы не перечеркнуло бы ни одного часа пребывания его там. И Ельский чувствовал, они ждут от него не того, что он вернет им сына, а того, что они получат сына таким, каким он был до прихода полиции.

— О родителях думают в последнюю очередь, — сморщил лоб Дикерт. — Они для них спасение, а не только близкое окружение. Я не раз начинал разговор с сыном. Он не хотел. Всегда одно и то же: то увертки, то недомолвки. Будто я полицейский комиссар. Однажды он сказал мне, дескать, не может забыть, что я был президентом города. Тоже мне крупная фигура!

Дикерт горько рассмеялся.

— Говорит мне такое дома. Спустя столько лет, и это мой собственный сын обращается ко мне с таким упреком. Ничего подобного ни от кого я не слышал в магистрате, пока был президентом. Все ко мне тогда относились как к отцу.

Тут он не выдержал и закричал:

— Согласившись на подобные отношения, на подобные отношения отцов и детей, господь бог рискует проиграть человека.

Ельский, чтобы утешить его, напомнил:

— У вас, господин президент, есть ведь еще дети.

Старик вскочил, плед сполз на пол, он подтянул его и набросил на себя, словно это была тога из верблюжьей шерсти.

— Нет, — закричал он, — нет. Когда теряешь ребенка, только тот и есть, которого теряешь.

По глазам Ельского ему показалось, что тот не верит ему. Дикерт бросил на чашу весов всю силу своего убеждения.

— Да, да! — трясся он всем телом. — Хотя бы их у вас были тысячи!

Мать, по-видимому, считала, что есть и другие причины, по которым оба они были так привязаны к Янеку.

— Этот ребенок нам вообще немалого стоил. В детстве — сплошные хвори, весь был покрыт коростой. Два года болел. Доктора, правда, находили его вполне здоровым, а у него и местечка на коже не было, которое бы не болело. Ни спать, ни сесть, ни опереться обо что. И все чесался, чесался. Вечно приходилось воевать с этими его руками. Всегда ухитрялся одну освободить. И давай сдирать с себя кожу.

Прикрыв глаза, она сразу все вспомнила, теперь взгляд ее был полон ужаса.

— Когда кожу привели в порядок, болезнь перекинулась внутрь. То желудок, то малокровие, то легкие. И знаете что, — она скорее мужа просила подтвердить ее слова, чем старалась привлечь внимание Ельского, — болезнь для него была словно алкоголь. Весь покрывался красными пятнами, чего-то требовал, метался, все хватал. А как выздоравливал, будто в сон погружался. Только книжки, да и то над одной неделями просиживал. За то время, что его брат прочитает, скажем, все произведения Словацкого, Ясь едва успеет кончить «Кордиана».

Дикерт посчитал, что она что-то путает.

— «Кордиана»! — сказал он.

— Я и говорю.

— Как она сказала, — слегка сбитый с толку, спросил он Ельского, — «Конрада», а?

Но она улыбнулась, и ее теплый взгляд растопил без остатка это недоразумение. Так что Ельский промолчал.

— Мы с мужем все хуже слышим, но понимаем друг друга все лучше.

Дикерт чуть нахмурился, он не любил, когда так несерьезно относились к его старости.

— А школы? — заметил он, только что появившееся на его лице недовольство не успело еще исчезнуть. — Его спасал всегда один предмет. Сначала география, потом математика.

Продолжила жалобы опять она:

— И вечно какие-нибудь истории с учителями. У всех — ничего не понимает, зато у одного слишком много. Тот сначала жаловался на него, ведь Янек ничуть не походил на отличника, которых в школе любят, таким учение на пользу и здоровью не вредит. А тут — нет. Он забивался на последнюю парту, мрачный, пытался решить проблемы, которых не понимал; а те, с которыми уже разобрался, вызывали у него скуку. У доски мучил учителя, ибо то решал задачу в два счета, перескакивал от одного действия к другому, да еще в уме, а то часами бился над простой вещью, сомневаясь в самих принципах.

Муж добавил, поясняя:

— Она это знает. Находилась к директору!

Госпожа Дикерт вспомнила еще об одном и сама удивилась.

— Вы не поверите, — сказала она, — пришлось нанять репетитора по математике. Учитель потребовал, чтобы Янек соответствовал общему уровню: «Класс должен быть более менее ровным, а ваш сын всегда отвечает чересчур умно». Он намучился, пока приноровился к средним ответам, без чего, как дал ясно понять директор, нечего и мечтать об окончании школы.

— Ну, в конце-то концов он сдал, — попытался сгладить углы Ельский.

Старика даже передернуло при одном воспоминании об этом.

— Да только на бумаге. — Он покраснел. — Не будь я президентом, он бы срéзался и срезáлся бы каждый год. И мне это тоже ясно