Ларк чувствует, как ему в спину упирается холодная сталь пистолета. Его выводят из комнаты, но он все смотрит на экран. Достроенная эмергентами скульптура выросла вдвое. Людские бедра, предплечья, ступни, кисти рук переплетены точно и целеустремленно. И теперь на краю кадра наметилось некое движение.

Арабский конь Джейми-Линн. Ее драгоценный конь неестественно и неподвижно стоит на краю утеса. Ветер треплет тонкие пряди гривы.

Он наблюдает за тем, как растет скульптура.

24

Что лежит за пределами отчаяния?

Большой Том Ларкин рисует акрилом вертикально уходящую вниз линию и отступает назад, проверяя, правильно ли она выписана. Лицо его дочери на картине обретает форму, прорезается намек на скулы, а глаза, хоть и смотрят рассеянно, уже полностью закончены. Он всегда начинает с глаз. Так хочет Бетси. Чтобы она могла смотреть, как он рисует.

Но что лежит за пределами отчаяния?

Большой Том пожимает плечами и взмахивает кисточкой, растушевывая свисающие кончики ее вьющихся волос. Возможно, надежда. Если ты сможешь бросить камень с такой силой, что он обогнет земной шар и попадет тебе прямо по затылку, – значит, ты знаешь, как далеко нужно зайти в своем отчаянии, чтобы обрести надежду. Ты будешь идти вниз и вниз, пока «вниз» не превратится в «вверх».

Его рука механически перемещается от палитры к холсту и обратно.

Отчаяние. Надежда. Все, что между ними. Впрочем, ему все равно.

Снизу доносятся какие-то звуки, и он вспоминает, что недавно к нему приходил сын. Это могло быть как несколько дней назад, так и несколько месяцев. А может, это вообще был сон? Кажется, они говорили о прошлом, но этого прошлого он не может вспомнить. Да, это был сон.

С его сыном был кто-то еще. И все они говорили лишь о том, что было и ушло. Должно быть, это был сон. Он ведь не разговаривает с сыном. Тем более о прошлом.

Тонкой кистью он растушевывает тень на шее дочери, постепенно переходя на стену за ее головой. Когда ты рисуешь, нужно создать небольшое неестественное смешение света и темноты. Пусть это нереально, но придает картине некую утонченность. Большой Том пока еще только учится, пока еще только пытается быть таким, каким хочет видеть его Бетси.

Теперь звуки доносятся из дверного проема позади него. Рыдание. Медленное, размеренное рыдание – так могут плакать в старой пьесе. Большой Том усердно трудится, рисуя и перерисовывая лоб Бетси. В конце концов, он откладывает кисть и оборачивается.

– Привет, Бетси, – говорит он.

Его дочь здесь. Ее лицо сияет и переливается красками, сошедшими разом со всех картин, висящих на стенах его студии, которая раньше была ее спальней. Все его эксперименты, его достижения представлены перед ним: кубистические глаза, импрессионистский рот, абстракционистские волосы, пуантилистский лоб. Она, рыдая, движется к нему, и при ее приближении он просто теряется. Как и всегда.

25

Гриффин Бельмонт открывает массивную, богато украшенную дверь, и из-за нее вырывается порыв холодного воздуха. «Горного», – подбирает правильное слово Ларк. Он несет нотки сосны, грязи, воды. Как будто ты снова оказался на Хребте. Пистолет служителя упирается в спину, заставляя сделать шаг внутрь. Аша прижимает Рианну к груди. На стекле играют пестрые полосы света.

Камера, которую он видел до этого только на фотографиях, чуть размыта – словно нарисована размазанной пастелью. Он идет по комнате, и ему кажется, что она нереальна, будто бы вырвана из иного мира. Да и вообще создана для какой-то всемирной выставки самых масштабых пейзажей. Высоко вверху тускло пульсирует подобие потолка.

– Так много серого. – Аша смотрит на пол, разглядывая все эти градиенты: сланец, графит, свинец. Она делает шаг – и за ногой тянутся водянистые пряди: среди серых струек тускло поблескивают синие искры. – О! – Под воздействием поверхностного напряжения струя растягивается до тонкой филигранной нити и разрывается. Туфля шлепается обратно на пол. Или, точнее сказать, тонет в полу. От ноги расходятся маслянистые круги.

Ларка толкают в спину, и он идет вперед. Ноги погружаются в воду – пусть и не глубоко, но какие-то водовороты и завихрения видны. Ларк начинает догадываться: он идет по пропитавшей весь пол камеры фреске. Постепенно он начинает понимать, что здесь изображено: водопад – без начала и конца, без верха, и низа; кажется, что даже гравитация здесь пропущена через некую призму. По краям взбивается пена. Часть завихрений вьется вокруг крошечных цветных пузырьков, и ему даже вглядываться не надо, чтоб понять, что это искажения, вырезанные из картин Бетси. От них исходит знакомый поток болезненной энергии, вызывающей какие-то мимолетные приходящие и уходящие реакции, возникающие, когда он смотрит на иные картины, обычные картины, картины, не имеющие над ним власти.

– Яйца Кэдбери, – тихо говорит он, когда они приближаются к искажению, выдранному с «Маленького оленя»: рог, разрастающийся на девять точек – по одной на каждую стрелу, в автопортрете-гибриде. Благоухающее воспоминанием из детства, погруженное в океан искажение чуть колышется в воде. При взгляде на рога всплывает воспоминание, как они прятались в шкафу в комнате для гостей, делясь лакомством, украденным из магазина на углу.

Он вдруг словно погружается в зияющую бездну, которая не имеет ничего общего с камерой. Осознает бесконечную тайну своей сестры, ее загадочной души, кутающуюся в ветровку и прячущуюся под воротник.

– Конфеты из лакрицы, – вдруг говорит Аша, завороженно глядя на обрывок картины, парящий прямо под поверхностью. Сначала Ларк поражен ее словами, но потом понимает, что искажения действуют не только на него. – Марки «Good & Plenty», «Добро и изобилие». Жюстина их обожает, – продолжает Аша, пока они все идут и идут. – Я всегда смеюсь над ней, говорю, что ей же не восемьдесят шесть. Но когда мы их делим между собой, я ей говорю, что я добрая, а она изобильная. Это очень важно.

– Халапеньо во фритюре, – говорит Рианна. – Я вижу именно их. Мы с кузинами их ели в закусочной. И это лучшее, что у меня было. – Они все шлепают по воде бесконечного водопада. Здесь могла бы поместиться целая арена, один из тех южноамериканских футбольных стадионов, на которых вмещается по полстраны.

– Странно так говорить о человеке, рисующем подделки, – говорит Аша, – но твоя сестра настоящий оригинал.

Она не пытается дать профессиональную оценку, никого не раздевает глазами – хотя для Аши это было бы обычным делом. Сейчас в ее голосе звучит лишь благоговейный трепет, который в присутствии необъяснимого может почувствовать каждый.

– Жаль, что