телами, – и Крупп словно подпрыгивает на месте и снова рушится на Гамли, придавливая того к земле.

Ларк бросается к ним – так спешат к сцепившимся собакам, осознав, что придется самому их растаскивать, потому что другого способа остановить творящийся ужас нет.

Он уже на полпути к цели, когда новообретенная ярость Круппа окончательно сносит все преграды и вырывается на волю, и его друг вонзает обнаженные резцы израненной челюсти прямо в глаза Гамли и повторяет это снова, и снова, и снова, колошматя остатками челюсти по лицу бандита. А тот, отчаянно крича, все пытается ударить Круппа рукоятью пистолета по голове, сбоку.

Но Крупп, неустрашимо сжимая толстую шею Гамли, все гвоздит его по залитому кровью лицу остатками челюсти. Он и сам кричит – кричит Ларку, распахивая рот, в перерывах между ударами:

– БЕГИ!!!

Аша хватает Ларка за руку, пытается оттащить его в сторону:

– Уходим!

Крупп выступающими из разможженной челюсти осколками зубов пытается перепилить шею Гамли, тот захлебывается кровью, хрипит, машет руками.

Ларк отбрасывает в сторону руки Аши. Крупп поворачивает голову, и выражение его глаз пригвождает Ларка к месту.

– БЕГИ, – рычит он.

Гамли под ним дергается и обмякает. Из разорванной шеи течет темная кровь. Пальцы, сжимающие рукоять пистолета, слабеют.

Крупп смотрит на тело, затем снова на Ларка. На изуродованном лице появляется медленная неуверенная улыбка.

Рука Гамли дергается – и, взлетев с пола, вонзает в основание шеи Круппа, сразу за ключицей, лезвие выкидного ножа. Крупп падает лицом вниз на Гамли, глубоко вонзая зазубренную челюсть в шею мужчины.

И оба замирают.

Из соседней залы, там, где нарисованный судья изучает крошечную гильотину, доносится короткое слово «измена», больше похожее на ругательство, пришедшее из семнадцатого века.

– Ларк, мы должны убираться отсюда, – говорит Аша.

Ларк всегда считал чушью байки о том, что в момент смерти перед глазами проносится вся жизнь. Но сейчас он буквально видит, как проматывается перед ним вся жизнь Уэйна Круппа-младшего. Начиная с фотографии, на которой они – два маленьких ученых – разглядывают цветок, и заканчивая всеми теми бесконечными, затерянными во времени субботами в «Абажуре».

Откуда-то издали его продолжают звать Рианна и Аша. Следующее, что он помнит, – он рядом с Круппом, стоит на коленях в крови, пытаясь перевернуть тело своего лучшего друга с груди на спину. Но оно намертво слилось с Гамли, словно срослось с ним этой зазубренной костью – зазубренными зубами. Аша, скользя по крови, оттаскивает Ларка. Какая-то часть подсознания подсказывает Ларку, что надо бы поднять брошенное ружье. Рианна все зовет их бежать за нею – мимо одной грибной палатки, затем другой, затем третьей. Комната кажется бесконечной. Приближаются шаги.

Ларк чувствует, как горе накапливается у него в душе подобно грозовой туче, готовой промочить его до костей. Но сейчас есть лишь эта сбивающая с толку комната, и выросшие из пола грибы-наросты, и безжалостный стук ботинок по бетону. Рианна что-то твердит, они куда-то спешат. Но их окружают со всех сторон – куча крепких мужчин, вооруженных до зубов. Ярость Пропавшего года заставляет Ларка крепче стискивать ружье. В голове крутятся всего два вопроса: каково это – быть застреленным и, когда это случится, кто заберет тело Круппа, чтобы похоронить его на семейном кладбище Круппов к западу от города.

Аша поднимает руки. Мужчины приближаются. Ларк чувствует запах их одеколона. Он смотрит вверх, надеясь увидеть там хоть какой-то знак, но видит лишь пустой потолок. Он опускает оружие и позволяет схватить себя. И когда его ведут прочь, он оглядывается через плечо, но все заслонено чужими спинами и тела Круппа не видно. Последнее, что сказал ему Крупп: «БЕГИ», но он так и не смог исполнить этот приказ. И вот что вышло.

Прости, приятель.

Мне очень жаль.

22

Йен Фридрих разворачивает плашки жалюзи и, растянув их ладонью, выглядывает наружу. Затем убирает руку, садится на табурет за кассой и дрожащей рукой подносит вейп к губам. Втянув в легкие вдвое больше дыма, чем обычно, он ждет, пока облако мангового пара проникнет в мозг. Сейчас он бы все отдал за настоящую, свернутую на конвейере, запакованную в пачку, разрушающую легкие сигарету. Самую крепкую из существующих. «Мальборо Красный» или «Лаки Страйк» без фильтра.

Какая страшная издевка судьбы – сидеть, курить последнюю сигарету, как приговоренный к смерти, и вместо того, чтобы наслаждаться нормальным табаком, сосать эту подделку. Он втягивает манговое облачко и медленно выдыхает его, наблюдая, как оно рассеивается в темноте «Пряжи и чаев Клементины»

Одноименная кошка цвета арахисового масла выгибается дугой и трется спиной о его ноги.

– Хочешь перекусить, Клемми? – Йен переворачивает пакет с лакомствами ручной работы для кошек и разбрасывает их по всему магазину. Клементина, изумившись такой щедрости, одаривает его долгим мяуканьем и приступает к пиршеству. – Лучше поспеши, детка.

Он опустошает картридж вейпа и загружает новый: мятный с шоколадной крошкой. Качает головой. Какой идиот придумал курить мороженое? И все же он втягивает огромное облако и, выдохнув его, следит за цепляющимся за потолок дымом. Снова качает головой. Это так нелепо – строить из себя обреченного крутого ублюдка, изготовившегося к последней битве, и при этом курить вейп с ароматизированным дымом. Увидь этот киношный троп проявившийся здесь внезапно Крупп, он бы подох от смеха. Возможно, и Ларк бы удостоил его кривой усмешки.

Он затягивается и улыбается в темноту, буквально слыша голос Круппа: «Встречать неминуемую гибель, посасывая какую-то USB-шку, – просто идиотизм!»

Ларк и Крупп. Интересно, что с ними сейчас? Возможно, им удалось выбраться из города. Ему нравится думать так о всех, кто исчез. Может, сейчас они мило сидят в закусочной «Финикия», обсуждая все то сумасшедшее дерьмо, что творится в Уоффорд-Фоллсе, и, как старинные завсегдатаи «Абажура», выдвигают кучу версий, что же происходит.

Но он знает, что гораздо более вероятно, что они закончили так же, как этот паренек из магазина вейпов. В куче аккуратно расчлененных тел, из которых зачем-то забрали отдельные части. Он поворачивается на своем стуле и снова бросает взгляд на Мейн-стрит. Она все там же: аккуратная пирамида, словно сметенная на обочину неизвестным уборщиком. Поверх груды конечностей лежит красная бейсболка с надписью «Supreme».

Напротив, через дорогу, слились воедино здания булочной и шоколадного магазина. Красные кирпичи пекарни и виниловый сайдинг цвета помадки на кондитерской словно соединены рукой какого-то великана – ребенка-переростка, который залез в игровой набор и слил вместе два заведения в Уоффорд-Фоллсе. Если, конечно, не обращать внимания, что в самом переосмыслении всего этого нет никакого