полу. Затем пара движется дальше по бару. И завсегдатаи, рыдающие вместе с ними, постепенно покидают хор, по мере того как плакальщики завершают свое служение. Куча растет.

К тому времени, как они приближаются к Бет Два, их печальные звуки превращаются в однотонную гудящую ноту. Плакальщики принесли в бар тихое созерцание, и она испытывает смутную благодарность. Грустить – это нормально, потому что без грусти не может быть счастья. В сморщенной пасти плакальщика виден джинсовый топ Бет. Ее глаза затуманиваются от слез, спина содрогается в конвульсиях и с хрустом выпрямляется. Легкое тянущее ощущение в бедре, затем в ухе, затем в колене. Затем – пустота.

21

Когда время растягивается, как резина, говорить о какой-то оперативности крайне проблематично. По мере того как путешественники поднимаются в горы, над головой все быстрее несутся облака, а день с пугающей быстротой перетекает в вечер. Проблема в том, что движение пикапа по извилистым дорогам, по которым Ларк ездил всю свою жизнь, не совпадает с тем, что творится в небе, где градиент света переходит в тень.

– Зачем они это делают? – Аша держит Рианну на коленях, чтобы та могла выглянуть в окно и предупредить Ларка о повороте, по которому можно будет добраться до заброшенных шлюзов, ведущих в глубину бункера, спрятавшегося под горой.

– Ты вряд ли хочешь это знать, – вздыхает Рианна.

– И все же просвети нас, говорящая банка, – хмыкает Ларк.

– Хелена и Гриффин Бельмонты – дети Мариуса ван Лимана.

– То есть им… – усталый разум Ларка судорожно пытается посчитать.

– Почти триста лет, – говорит Рианна. – Знаете легенду об их отце?

– Основал колонию художников здесь, в горах. Напугал горожан. Толпа решила его уничтожить.

– Все это правда, – вздыхает Рианна. – Книга, над которой вы с сестрой работаете, – художественное наследие ван Лимана, переданное его детям. Насколько я понимаю, он надеялся, что они, будучи его художественными наследниками, сами создадут скульптуру и картину, но этого не произошло. У них никогда не было таланта. Но вот что у них действительно было, так это способность разбогатеть, а когда ты действительно богат, то это открывает доступ ко множеству настоящих сокровищ. Ко всякому оккультному дерьму со всего мира. По большей части этот оккультизм – чушь. Но если бросить достаточно много спагетти в стену, часть из них обязательно прилипнет.

– Спагетти?

– Моя бабуля так говорила. Она была ужасным поваром. Короче, Хелена и Гриффин научились использовать творческий гений других художников и высасывать его досуха, чтоб достичь своей цели. Эта цель – продлить их жизни, пока они не найдут тех, кто сможет воплотить в жизнь безумный замысел их отца. И вот на сцене появляетесь ты и твоя сестра.

– Гребаные мудаки! – злобно рявкает Крупп и яростно бьет себя кулаком в бедро, снова и снова. Это, кстати, вторая причина, по которой именно Аша держит Рианну: Ларк не доверяет Круппу, опасаясь, что тот может разорвать ее в клочья, почувствовав новый приступ ярости. Крупп пахнет потом загнанного в ловушку зверя, и мускусный запах гнева и страха наполняет пикап. Каждый вздох раздается с таким хрипом, словно в велосипедных спицах его горла застряла бейсбольная карточка.

– Эй, Крупп, ты в порядке?

Слева, за ограждением, течет ручей.

– Я готов убить этих ублюдков.

Ларк молча анализирует колебания эмоциональных качелей Круппа. Если у горящего школьного автобуса он утверждал, что не готов доверять мерзости, называющей себя Рианной, то теперь весы его эмоций качнулись к злобе с расчетом на перспективу. Но ведь вся эта ситуация может требовать сдержанности, такта, переговоров. Если они ворвутся на территорию особняка, жизнь Бетси, вероятно, окажется в еще большей опасности.

Ларк отдал бы все, чтобы вернуть старого Круппа. Того парня, что плакал, когда обнаружил ту самую банку, которая теперь слилась с Рианной. Парня, который искренне предложил по очереди владеть банкой и который обожает торчать по субботам в «Абажуре», готовит фирменный сэндвич с соленым огурцом и сыром и готов разделить его с Ларком. Парня, который никогда не помнит, где оставил свою зажигалку.

Парня, который не стискивает челюсти, не сжимает кулаки и не клянется убивать людей, даже если эти люди того заслуживают.

Что ж, – думает Ларк, – единственный выход – завершить все это.

– Их методы не всегда срабатывают, – продолжает Рианна. – Точнее, они вообще редко срабатывают, потому что Бельмонты действуют совершенно не систематично. Ну, я говорила: спагетти, стена. Так что в основном все оканчивается пшиком и люди умирают или художники, которых они похищают, превращаются во что-то ужасное. Я множество раз видела, как все заканчивалось неудачей. – Она на миг замолкает. – Я одна из них.

Ларк замечает написанное от руки объявление о давней дворовой распродаже. Двадцать минут назад они мимо него уже проезжали.

– Что они с тобой сделали?

– Хелена срезала мне лицо и удалила голосовые связки.

– Блядь! – Крупп раскачивается на сиденье взад-вперед. На губах – пена, так что он с трудом может говорить. От тела исходит лихорадочный жар. – Вот ублюдки!

– Точно, – соглашается Ларк.

– Боже мой, – говорит Аша, – это ужасно.

– Итак, они заставили Бетси и меня воплотить в жизнь видение их отца – для того чтобы что?

– Чтобы Мариус ван Лиман стал Богом Петли, – поясняет Рианна.

Крупп с воплем опускает кулак на приборную панель.

– Господи! – говорит Ларк. – Ты не мог бы попробовать расслабиться?

– Хорошо, – безучастно отвечает Крупп, перехватывая одну руку другой.

– Поверни направо, – говорит Рианна.

Они только что снова проехали знак «Дворовая распродажа» – как они могут быть рядом с резиденцией Бельмонтов? Но он все равно сворачивает с 212-й трассы. Над горами сгущаются сумерки. Идет слабый снег. Ларк задается вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как он последний раз спал. Движения Рианны, то ли стоящей, то ли сидящей на коленях у Аши, скованны, но по мере того, как она привыкает к новой форме, они обретают плавность и уверенность.

– Если ты знала, что здесь есть шлюз, – говорит Ларк, – почему ты через него не сбежала?

– Я не могла через него сбежать, потому что из всех существующих клише про призраков во мне воплотилось именно то, согласно которому я не могу покинуть музей. Я два года думала, что у меня есть какое-то незавершенное дело, закончив которое, я смогу уйти из этого вечного лимба, именно поэтому я и начала пытаться помочь другим жертвам Бельмонтов. Из-за этого эгоистичного желания. Но, как я уже сказала, весь план особняка зафиксирован у меня в голове.

Дорога настолько заросла, что по мере того, как автомобиль продирается сквозь подлесок,