свеситься, ухватившись ногами за ствол, головой вниз и быстро подрочить на скорость, – я тогда выиграл, но у меня от оргазма закружилась голова и я грохнулся на землю, а придя в себя, тут же повторил опыт, используя для трения корень, торчащий из-под дерева. И вот однажды, уже в бомбоубежище, Геворг-ахперь предложил еще одну возможность подрочить на скорость – сидя в позе лотоса. За этим занятием нас и застал Горгом-папа, зайдя неожиданно в комнату. Он рассвирепел, тут же дал нам по оплеухе, потом схватил наши запястья, положил на стол, достал откуда-то из-под стола тесак, замахнулся и крикнул: «Я запрещаю, понятно?!» Мы с братом, охреневшие и со спущенными штанами, не успели даже понять, в чем дело, но отец продолжил: «Нельзя этим заниматься! Если я еще раз такое увижу, то вам руки отрублю, понятно?!» Я тут же в слезы и умолять: «Больше не буду, обещаю, больше никогда не буду!» – «А ты? – обратился Горгом-папа к Геворгу-ахперю. – Ты обещаешь?!» – на что брат посмотрел отцу в глаза и сказал: «А я буду! Мне нравится!» Отец, все еще одной рукой держа наши руки на столе, повыше поднял тесак: «Тогда я отрублю вам руки!» – «Отрубай, у меня еще одна есть!» Отец схватил и его левую руку и присоединил к нашим двум правым: «А теперь что ты скажешь?!» – «Отрубай! – не унимался брат. – Я об стену могу это делать!» Горгом-папа замахнулся тесаком, я испугался и резко вырвал свою руку из-под руки отца, а Геворг-ахперь, продолжая в упор смотреть на него, кричал: «Я и об стену могу!», но отец повернулся к нам спиной, бросил в стену тесак, который вонзился туда наполовину, сказал: «Если еще раз увижу такое, то я вас убью!» – и вышел из комнаты. Для меня итогом этой истории стало то, что до смерти Горгома-папы я больше ни разу не подрочил, у меня постоянно было огромное желание это сделать, но преследовал страх, что отец может меня застать и действительно убить. А вот с Геворгом-ахперем мы разругались: я не смог его отговорить, поэтому он, послав и меня, дрочил в самых темных закоулках бомбоубежища. И даже несмотря на то, что неделю спустя после этого случая, в день рождения Белы-мамы, отец извинился перед нами, я продолжал его бояться, а страх быть застуканным еще больше усилился: такая его резкая смена настроения еще больше напрягла.

Поэтому наутро после того, как в наш дом попала бомба, я, чтобы показать отцу, что не просто так согласился оставаться в Капане, был рядом с ним. Но все мои планы спутал Вазген: он ходил хвостом и просил отправиться на улицу, чтобы поискать Додо, – я сопротивлялся и в какой-то момент даже был уверен, что он от меня отстал. Но однажды он все-таки увязался со мной и Геворгом-ахперем, когда мы снова вышли в город, чтобы покататься на сломанных каруселях-лодках.

Городской парк отдыха во время войны был самым безлюдным местом – там нечего было искать и ловить, поэтому люди в нем не появлялись. Мы же с братом ходили туда сначала, чтобы тырить кассеты в видеопрокате, а потом у нас появилась другая забава – покоцанные лодки-карусели, катаясь на которых, мы пытались сломать заглушку-предохранитель наверху и сделать «солнышко». И вот когда мы уже подошли к этому аттракциону, откуда-то прибежал Вазген и начал умолять, чтобы я пошел с ним и показал, куда прилетел его Додо. Делать было нечего, нужно было дальше дурить малыша, поэтому мы прогулялись до ресторана «Ско». Там мы внимательно осмотрели деревья, а листья на них, как сейчас помню, были разноцветные, поэтому за любой веткой Вазгену чудился его попугай. Так его и не найдя, мы пошли обратно к каруселям, и по пути Геворг-ахперь сунул Вазгену в руки несколько порнокассет, которые он, после отцовского случая с тесаком, тайно носил с собой. Подошли к лодке. Мы с братом забрались на ее края, Вазген положил кассеты и продолжил озираться по сторонам в поисках Додо. Мы потихоньку раскачали лодку и уже через минуту остервенело били балками по заглушке. В какой-то момент этот предохранитель расшатался, и мы стали сильнее качать. Вазген спросил снизу, не видно ли нам с верхотуры его попугая. Его глупый вопрос нас еще больше раздухарил. Мы заорали «Че-э-э!» («Нет!»), и, когда уже почти разломали предохранитель и должны были сделать оборот в 360 градусов, я, находясь в дикой эйфории, крикнул: «Поберегись!» – и через мгновение увидел, как внизу Вазген, услышав мой клич, нагнулся, чтобы поднять вверенные ему Геворгом-ахперем видеокассеты. И тут острие края лодки, на котором стоял мой брат, врезалось Вазгену под подбородок, подняло его на самый верх, его тело в воздухе попало под дно, а на обратном ходу – между лодочным днищем и подложкой. Нас с ужасной силой тряхнуло так, что я стукнулся лбом о балку, соединяющую лодку с верхней перекладиной, а Геворг-ахперь и вовсе вылетел с качелей. Еще через секунду мы увидели, что все в крови, а тело Вазгена в разрезанном виде лежит под лодкой. Мне стало дурно, я побежал к зданию видеопроката, сел и начал глубоко и часто дышать. Потом заметил, что Геворг-ахперь быстрым шагом, прихватив с собой кассеты, идет в сторону бомбоубежища. Я его окликнул, прибежал к нему и спросил: «Что будем делать?» – «А что мы должны делать? Мы пойдем и все расскажем папе». И тут я упал на землю, схватил обеими руками ногу брата и стал просить: «Пожалуйста, не надо, мы ведь убили его, нас ведь тоже убьют!» – «Папа тоже убил человека, и ничего ему за это не сделали. Надо будет, тоже уйдем в партизаны, и нас потом позовут обратно!» – «Нет, пожалуйста, не надо никому ничего рассказывать!» – продолжал орать я, и слезы рекой текли по лицу. Брат же, волоча меня по земле, продолжал: «А что ты скажешь его родителям?» – «Буду молчать! Если они узнают об этом, они будут несчастными! А когда люди несчастные, они ведут себя неправильно!» – нес я бред, переиначивая все. «Как ты себе это представляешь?! Что мы сделаем?!» – орал на меня младший брат, а я отвечал: «Ничего не сделаем, мы просто будем молчать». – «Молчать – значит врать!» – «Моя душа в состоянии вынести это вранье!» – ответил я на этот раз словами Горгома-папы. Брат остановился, посмотрел на меня сверху вниз, а я продолжал бубнить: «Пожалуйста, ну пожалуйста, давай никому ничего не скажем! Ну пожалуйста, умоляю тебя!» – «И что, твоя душа вынесет это вранье?» – «Да, вынесет!» – «И твоя душа вынесет вранье, которое будет на моей душе?» Всей глубины вопроса я так и