тёплой водой и чистая ткань.

— Можно? — спросила она.

У меня на секунду сбилось дыхание.

В этом доме, кажется, все учились спрашивать.

— Можно. Держите чашу. Я буду давать сама.

Она села рядом и подала воду без лишних слов.

Хальвдан сделал первый глоток.

Слишком жадно.

Я тут же остановила.

— Нет. Маленькими. Ты не воин, который победил бочку.

— Я наследник.

— Тем более. Наследники пьют так, чтобы не вырвало на лекарку.

Он снова попытался улыбнуться.

Эйрик стоял рядом, не мешал, но я чувствовала его напряжение кожей. Он хотел схватить сына, прижать, укрыть собой, запретить миру приближаться. Вместо этого стоял и слушал.

Это было, наверное, самое трудное, что он делал за всю ночь.

— Хальвдан, — сказал он тихо. — Кто взял тебя?

Мальчик сразу напрягся.

Я подняла руку.

— Не сейчас.

Эйрик посмотрел на меня.

— Он должен сказать, пока помнит.

— Он помнит. И если сейчас начнёт дрожать сильнее, у нас будет не свидетель, а ребёнок в обмороке.

— Вара…

— Нет.

Слово вышло резко.

В доме стало тихо.

Я понимала, что говорю “нет” ярлу при людях. Снова. В плохое время. При чужих кораблях и крови.

Но на лавке лежал ребёнок.

— Сначала тепло. Потом вопросы.

Эйрик сжал челюсть.

Потом кивнул.

— Сначала тепло.

Хальвдан услышал.

И расслабился чуть-чуть.

Не весь. Просто пальцы перестали так сильно сжимать край шкуры.

Я дала ему ещё воды.

— Хорошо. Теперь дышим. Как у старого причала, помнишь?

Он кивнул.

— Животом. Медленно. Аста, сухую ткань к ногам. Руна, не плачь.

— Я не плачу, — сказала Руна.

— Значит, это у тебя лицо мокрое из патриотических соображений.

Она шмыгнула носом и отвернулась.

Коль положил ей руку на плечо.

Не стал ругать.

Умный человек. Иногда.

Снаружи снова ударил рог. Далеко, у нижнего прохода, поднялся крик. Бой не ждал, пока мы отогреем ребёнка. Битвы вообще невоспитанные.

Бьёрн вошёл в дом, весь в крови и саже.

— Нижний проход держим. Чужие отступили к лодкам, но не уходят. Ждут тумана плотнее.

— Асгейр? — спросил Эйрик.

Бьёрн покачал головой.

— Нет.

Одно слово.

И оно легло тяжелее многих.

Эйрик посмотрел на Хальвдана.

Я поняла, что сейчас он снова спросит.

И, может быть, правильно сделает.

Мальчик тоже понял.

Он сам сказал:

— Дядя был у стены.

Голос был слабый, но ясный.

Все замерли.

Я села ближе.

— Хальвдан, смотри на меня. Не на всех. Только на меня. Что ты видел?

Он сглотнул.

— Я проснулся от дыма. Хотел к отцу. Стражник сказал нельзя. Потом… потом Сколль зарычал. Я услышал дядю.

— Асгейра?

— Да.

Эйрик не двинулся.

Но в его лице что-то стало каменным.

Хальвдан продолжил:

— Он говорил с Ормом. У задней стены. Я не видел сначала. Только слышал.

— Что говорил?

Мальчик закрыл глаза.

Я положила руку ему на плечо.

— Не надо повторять точно, если трудно. Скажи, как помнишь.

— Он сказал… “пока Эйрик держит ведьму, дом держит смерть”. Потом Орм сказал, что люди с моря ждут. Дядя сказал: “Мальчик должен исчезнуть до тумана”. Я подумал… я подумал, это про другого мальчика.

Голос дрогнул.

— Потом я вышел.

Эйрик закрыл глаза.

На миг.

— Ты вышел сам? — спросила я мягко.

— Я хотел услышать. Я думал, если скажу отцу… он поверит.

Конечно.

Маленький ребёнок, который хотел принести отцу доказательство. Как деревянный нож. Как воду. Как свою взрослость.

— Потом Орм увидел меня, — прошептал Хальвдан. — Он схватил. Закрыл рот. Стражник пошёл за мной. Орм ударил его. Я хотел кричать. Но он сказал, если я крикну, отец умрёт у воды.

— А Асгейр? — спросил Бьёрн.

Я резко посмотрела на него.

— Тише.

Но вопрос уже был задан.

Хальвдан открыл глаза.

— Дядя сказал Орму: “Не оставляй крови у двери”. А потом ушёл.

В доме кто-то тихо охнул.

Бьёрн выругался.

Коль сжал кулак так, что хрустнули пальцы.

Ингрид очень медленно поставила чашу на стол, чтобы не расплескать.

Эйрик молчал.

И вот это молчание было страшнее всего.

— Он видел тебя? — спросила я.

Хальвдан смотрел в потолок.

— Да.

— Асгейр видел, что ты слышал?

— Да.

Я почувствовала, как холод снова вошёл в дом.

Не с улицы.

Изнутри.

Асгейр знал, что Хальвдан слышал. Значит, мальчик не был просто заложником. Он был свидетелем, которого надо убрать.

— Он сказал… — Хальвдан замолчал.

— Не надо, если больно.

— Надо.

Он повернул голову к отцу.

— Он сказал: “Если волчья кровь слаба, дом выберет другую”.

Эйрик наконец вдохнул.

Глубоко.

Медленно.

Как человек, который удерживает не дыхание — меч внутри себя.

— Ты уверен? — спросил он.

Хальвдан сжал губы.

— Я не маленький.

— Я не это спросил.

— Уверен.

Эйрик кивнул.

Не сыну даже.

Словам.

Как приговору, который уже начал формироваться.

Хакон стоял у почётной лавки. Я только сейчас заметила его. Он слушал всё, не вмешиваясь, но лицо его стало жёстким.

— Слова ребёнка после холода и страха — не доказательство для суда, — сказал он.

Ингрид резко повернулась к нему.

— Отец.

— Я говорю то, что скажут все, кто захочет сохранить голову на плечах. Если обвинить брата ярла в предательстве только по словам мальчика, дом расколется.

— Дом уже раскололи, — сказала я. — Просто щели прятали под коврами.

Хакон посмотрел на меня холодно.

— Ты слишком смело говоришь для женщины, из-за которой началась эта ночь.

Я встала.

Плохая идея. Голова сразу закружилась. Но я всё равно встала.

— Эта ночь началась не из-за меня. Она началась тогда, когда Рагнхильд дали чашу. Потом — когда Лив заставили молчать. Потом — когда Хальвдана пытались ослабить. Потом — когда вы все решили, что удобная ложь лучше грязной правды. Я просто оказалась здесь, когда всё наконец начало гнить наружу.

Хакон не ответил.

Ингрид смотрела на меня так, будто впервые видела не соперницу, не лекарку, не ведьму.

А женщину, которая слишком устала бояться вежливо.

Эйрик подошёл к Хальвдану.

— Ты сказал правду.

Мальчик слабо кивнул.

— Я не слабый?

Вопрос был таким тихим, что его услышали не все.

Но Эйрик услышал.

И я.

Он опустился перед сыном на одно колено.

При людях.

Ярл Волчьего дома, весь в крови и саже, опустился на колено перед