Да что ж такое…

— Не мешай, — сказала Руна.

И он, невероятно, не стал.

Сколль дышал тяжело. Рана была на боку, длинная, но, кажется, неглубокая. Кожа разошлась, шерсть мешала. Нужна чистка, давление, возможно, шить. Я умела шить людей. Собак — теоретически тоже кожа и мясо, но характер хуже.

— Кто его порезал? — спросила я.

Сколль тихо зарычал.

— Понятно. Лично ответит позже.

Хальвдан смотрел на него с ужасом.

— Он умрёт?

Я посмотрела на мальчика.

И вдруг поняла: если скажу “не знаю”, он сломается. Не потому что пёс важнее людей. Потому что Сколль прыгнул на Орма ради него. Потому что ребёнок уже видел слишком много смертей за одну ночь.

— Не сегодня, — сказала я.

Очень уверенно.

Надеюсь, богам было стыдно вмешиваться после такого.

Мы промывали Сколля вдвоём с Руной. Пёс рычал, но терпел. Когда я наложила первые стежки, он попытался встать, и Хальвдан слабым голосом сказал:

— Лежать.

Пёс лёг.

Я посмотрела на него.

— Серьёзно? Меня ты не слушаешь, а его — да?

Хальвдан впервые за ночь улыбнулся почти по-настоящему.

Маленькая победа.

Я держалась за неё ровно три вдоха.

Потом дверь распахнулась, и внесли Бьёрна.

Если раньше дом был шумным, то теперь он стал немым.

Бьёрн Железная Рука лежал на щите.

Огромный, тяжёлый, весь в крови. На животе — тёмная дыра, зажатая чужой рукой. Лицо серое, губы сжаты, но глаза открыты.

— Не смей, — сказала я ещё до того, как он заговорил.

Он попытался усмехнуться.

— Я ещё… ничего…

— Вот и продолжай.

Эйрик вошёл следом.

В крови.

Не весь его, не знаю. Меч в руке. Лицо страшное.

— Вара.

— На стол.

— Там…

— Снять того. Он перевязан. Быстро!

Люди задвигались.

Бьёрна переложили на стол.

Он весил как три моих жизненных ошибки и один северный бык. При каждом движении кровь проступала между пальцами воина, который держал рану.

Я убрала ткань.

И мир сузился до живота Бьёрна.

Рана в боку, ближе к животу. Глубокая. Не просто порез. Копьё? Нож? Кровь тёмная. Слишком много. Если задет кишечник — плохо. Если сосуд — ещё хуже. Если у меня нет ничего, кроме рук, ткани и богомерзкого мёда, — совсем весело.

— Кто? — спросила я.

Бьёрн сглотнул.

— Не знаю… туман… мелкий гад…

— Асгейр? — спросил Эйрик.

Бьёрн попытался повернуть голову.

— Нет. Не он. Но… его люди открыли… малый проход.

Эйрик закрыл глаза.

На миг.

Потом снова стал камнем.

— Он жив? Асгейр?

— Видел… у воды. С чужими.

Хальвдан с лавки тихо сказал:

— Я говорил.

Никто не ответил.

Не потому что не услышали.

Потому что теперь ребёнок оказался прав.

А это было слишком страшно.

— Бьёрн, — сказала я. — Слушай меня. Я буду смотреть рану. Будет больно.

— Делай.

— Если будешь героически молчать и падать в обморок, я буду недовольна.

— Не хочу… тебя злить.

— Умный мужчина.

Я работала.

Руки дрожали только первые секунды. Потом перестали. Мозг отключил всё лишнее: Эйрик рядом, Хальвдан смотрит, дом ждёт, битва за дверью, Асгейр предал, Хравн исчез, Бьёрн может умереть.

Не сейчас.

Сейчас — вода. Ткань. Давление. Осмотр.

Рана была страшная, но не безнадёжная. Кишечник, кажется, не вышел. Уже подарок. Кровотечение сильное, но при давлении замедлялось. Нужно зашивать. Глубже я не полезу, не здесь, не так. Закрыть. Давить. Молиться, если кто умеет. Не мне — у меня плохая репутация.

— Жить будет? — спросил Эйрик.

— Если перестанете спрашивать каждые три вдоха — шансы выше.

— Вара.

— Я делаю всё.

— Это не ответ.

Я подняла на него глаза.

— Это единственный честный.

Он кивнул.

И отошёл.

Не ушёл.

Но отошёл.

Дал мне место.

Я почти сказала спасибо.

Не сказала. Некогда.

Когда последний стежок лег на кожу Бьёрна, я поняла, что у меня темнеет в глазах. Рана на моей руке снова кровила под повязкой. Дым из лёгких резал горло. Ноги были ватными.

— Сядь, — сказала Ингрид.

— Я стою.

— Это временно.

— Вы все сегодня очень остроумные.

— Я серьёзно.

Она подставила мне лавку, и я села, потому что пол снова сделал попытку уйти в сторону.

Бьёрн лежал с закрытыми глазами.

Живой.

Пока.

Эйрик стоял у его головы.

Молча.

Я знала: Бьёрн был ему не просто воин. Не просто правая рука. В этом доме все были связаны так, что чужому человеку не сразу понять, где долг, где дружба, где родство, где старая кровь.

Я всё ещё была чужой.

И всё же сейчас люди смотрели на меня так, будто от моего дыхания зависело их собственное.

Это было не признание.

Это была тяжесть.

На севере быть нужной оказалось почти так же страшно, как быть ненавидимой.

Гудрун подошла к столу.

— Лекарка.

Я подняла голову.

Она сказала это громко.

Не “Вара”.

Не “ведьма”.

Не “девка Лив”.

Лекарка.

Все услышали.

— Сколько воды нужно для раненых? — спросила она.

Я посмотрела на неё.

Поняла.

Она спрашивала при людях не потому, что не знала. А потому что хотела, чтобы отвечала я.

Чтобы дом слушал меня.

— Вся, что можно греть, — сказала я. — Но не из общего ведра. Чистую. Для питья отдельно. Для ран отдельно. Грязную сразу выливать за домом, не у порога. Ткани кипятить, если можем. Ожоги не мазать жиром. Стрелы не тянуть. Тех, кто без сознания, класть на бок. Хальвдана не трогать без меня. Сколля тоже.

Кто-то у двери переспросил:

— И пса?

— И пса. Он сегодня сделал больше некоторых людей.

Свейн, появившийся в дверях, усмехнулся:

— Это правда.

Он был ранен в плечо, но держался.

— Нижний проход отбили. Малая вода ещё спорит.

— Асгейр? — спросил Эйрик.

Свейн посмотрел на него.

— Ушёл на один из кораблей. Не как пленник.

Тишина.

Не как пленник.

Значит, не похитили.

Не заставили.

Не увели.

Он выбрал.

Эйрик сжал рукоять меча.

Бьёрн, не открывая глаз, прохрипел:

— Не беги… за ним… дом…

Эйрик посмотрел на него.

— Молчи.

— Сам… молчи.

Я невольно фыркнула.

Бьёрн жив. Пока язвит — жив.

Эйрик наклонился к нему.

— Я не оставлю дом.

Бьёрн чуть кивнул.

Потом провалился в сон.

Снаружи снова закричали.

Но теперь крик был другой.

Не паника.

Не рог.

Люди скандировали что-то у нижнего прохода.