— О, кого я вижу, мисс Стьюйвесант! — вскричал он звучным и приятным голосом, который тотчас располагал в его пользу.

Сисилия отвечала ему подобной же любезностью, они обменялись несколькими приятными словами, в которых приняла участие и Поола,

— Мистер Энсайн приятный собеседник, — заметила мисс Стьюйвесант, расставшись с ним, — в комнате всегда становится веселее, когда он войдет. Это единственный человек, который, получив большое состояние, чувствует ответственность своего положения.

Они проехали дальше и там, где пешеходная дорожка скрещивается с дорогой верховых, они чуть было не наехали на ребенка.

— Ах, боже мой! — закричала Поола, соскочив с лошади, — я предпочла бы убить себя.

Подъехал грум, и она тревожно наклонилась над ребенком.

Это был мальчик лет семи или восьми, хромой, как показывал маленький костыль, упавший возле него, он ушиб руку и стонал от боли, но ушиб, по-видимому, был не опасен.

— Вы один? — вскричала Поола, приподняв его головку и торопливо осматриваясь вокруг.

Мальчик приподнял свои тяжелые веки, посмотрел ей в лицо прелестными голубыми глазами и, указывая на тропинку, сказал:

— Папа там, в тоннеле, разговаривает с кем-то. Скажите ему, что я ушибся.

Поола тихо поставила его на ноги и вывела на пустую тропинку, где опять посадила его.

— Я пойду поищу его отца, — сказала Поола Сисилии, — и сейчас вернусь.

Подождите, вы пойдете не одна, — повелительно воскликнула маленькая амазонка, в свою очередь соскочив на землю. — Где, он говорит, его отец?

— В тоннеле; должно быть, он так называет длинный проход под мостом.

Подобрав подол своей амазонки, они спешили к мосту, но вдруг обе остановились. К ним подходила женщина, которую достаточно было увидеть один раз, чтобы не забыть ее на всю жизнь. Она была закутана в длинный и оборванный плащ, а ее черные глаза устремились на бедненького ушибленного мальчика с такой лихорадочной ненавистью, что две невинные девушки, торопившиеся помочь бедному ребенку, остолбенели от испуга.

— Очень он ушибся? — спросила женщина, делая безуспешное усилие скрыть свое злое любопытство. — Как вы думаете, он умрет?

— Кто вы? — спросила Сисилия, посторонившись и устремив глаза на жестокую физиономию этой женщины и на руку необыкновенной белизны, которою она указывала на ребенка.

— Вы его мать? — спросила Поола, бледнея при этой мысли.

— Его мать! — вскрикнула женщина, завернувшись в свой длинный плащ и захохотав с дьявольским сарказмом. — Я похожа на его мать? Его глаза похожи на мои, не правда ли, а его бедное искривленное тело разве могло заимствовать свою жизнь от меня? Его мать! О небеса!

Никогда не слышали девушки ничего подобного.

Схватив Сисилию за руку. Поола закричала груму: «Берегите этого ребенка как вашу собственную жизнь!», а потом обратилась к ведьме, стоявшей перед ними, со всей силой своего энергичного характера и воскликнула:

— Если вы не его мать, отойдите и пропустите нас, мы ищем помощи.

На минуту женщина остановилась, как бы пораженная этой девственной красотой и этим негодованием, потом захохотала и вскрикнула пронзительно:

— Когда вернетесь домой, посмотритесь в зеркало, а потом скажите себе: «Когда-то и та женщина, которую мы встретили в парке, была так же хороша».

С внезапным трепетом, как будто оборванный плащ этого развращенного существа опустился на ее собственные безукоризненные плечи, Поола крепче сжала руку Сисилии и побежала с ней к ступеням, ведущим в тот проход, о котором говорил им мальчик.

Там было только два человека, когда они вошли, низенький толстый мужчина и другой, стройнее и изящнее. Они разговаривали, и последний, ударив правой рукой о ладонь левой, сказал голосом хотя тихим, но с необыкновенной выразительностью раздавшимся в пустом своде:

— Говорю вам, что я захватил в свои руки одного богатого человека в этом городе, и, если вы только подождете, вы будете вознаграждены. Я не знаю, как его зовут, и в лицо его не знаю, но знаю, что он сделал, и этого он не купит от меня и за тысячу долларов.

— Но если вы не знаете его имени и наружности, каким же образом вы отыщете его? — Предоставьте это мне; как только я встречусь с ним и услышу его голос, один богач обеднеет, а один бедняга разбогатеет.

Эти фразы и очевидный интерес, с каким их слушали, на минуту остановили девушек, но теперь они не думали ни о чем другом, как о бедном мальчике, ожидавшем своего отца, и Поола сказала:

— Кто из вас отец хромого мальчика?..

Тотчас, прежде чем она успела закончить фразу, тот, который был повыше ростом и разглагольствовал, обернулся и приложил руку к сердцу с невольным движением.

— Он ушибся? — проговорил он, но тоном совсем не похожим на тот, которым женщина сказала эти же самые слова несколько минут назад.

Потом, видя, что он говорит с дамами, одна из которых необыкновенной красоты, снял шляпу с непринужденным движением, которое вместе с тем, что девушки слышали, обнаруживало в нем самого опасного из негодяев, человека образованного.

— Боюсь, что да, сэр, — отвечала Поола. — Он переходил через дорогу, и лошадь, быстро ехавшая, ударила его.

Она не имела мужества сказать, что это была ее лошадь, при виде бледности и испуга, овладевшего отцом при этих словах.

— Где он? — вскричал он. — Где мой бедный мальчик?

Он бросился к ступеням, держа шляпу в руке, его длинные нечесаные волосы развевались, и весь вид выражал величайший испуг.

— У дороги, — закричала Поола, видя, что ей невозможно догнать его.

— Очень он ушибся? — спросил голос возле них.

Они обернулись; это говорил низенький толстый человек, имевший со своим товарищем вышеприведенный разговор.

— Мы надеемся, что не очень, — ответила Сисилия, — он получил удар в руку и очень страдает, но мы думаем, что опасного нет ничего.

Они поспешили выйти из прохода и нашли отца, сидящего на траве. Он держал мальчика на руках. Взгляд на лицо этого человека, тронул их в эту минуту. Как ни был он дурен — он все-таки нежно любит своего сына, и любовь, как бы она ни выражалась, в каком бы виде ни являлась, вещь священная и прекрасная и облагораживает всякое существо, испытывающее ее.

— Сильный был ушиб, папа, — сорвалось с бледных губ ребенка, когда дрожащая рука отца ощупывала его руку.

— Но мальчик выдержит.

Очевидно, отец называл его обыкновенно «мальчиком».

— Кости не сломаны, — сказал отец…

Он не закончил, потому что рука в изящной перчатке дотронулась до его рукава, и голос воскликнул:

— Деньги не могут искупить мою вину, но, пожалуйста, примите. И Поола сунула ему в руку кошелек. Он жадно схватил его, но, когда она попросила его сказать, где