фронта. Потом — отстали. Горючее, наверное. Или — приказ.

Из восьми истребителей вернулись шестеро. Хуан Гарсия погиб. Баранов — пропал. Его никто не видел после третьей атаки.

Может, выпрыгнул. Может, сел на вынужденную. Может — убит.

Костров приземлился на последних каплях горючего. Мотор чихнул и заглох прямо на полосе — пришлось катиться по инерции.

Выбрался из кабины, сел на крыло. Руки тряслись.

Педро подбежал, что-то говорил. Костров не слушал. Смотрел в небо — пустое, равнодушное.

Хуан. Серёга.

Семнадцать минут.

Вечером пришла радиограмма: Баранов жив.

Сел на вынужденную в расположении республиканцев, повредил машину, но сам цел. Завтра вернётся.

Костров сидел у костра, пил терпкое испанское вино. Рядом — Петренко, Зайцев, остальные. Молчали. После боя всегда так — говорить не хочется.

Рычагов появился поздно, сел рядом.

— Завтра — отдых. Машины в ремонт, люди — спать.

— А послезавтра? — спросил кто-то.

— Послезавтра — снова. Пока есть чем летать и кому.

Он помолчал.

— Гарсию похороним завтра. Тело нашли.

Костров кивнул. Хуан был хорошим парнем. Горячим, глупым — но хорошим.

— Товарищ капитан, — он подал голос. — «Мессеры» — они сильнее нас. На высоте.

— Знаю.

— Так что же делать?

Рычагов посмотрел на него.

— Учиться. Не лезть на высоту. Навязывать свой бой — на виражах, на вертикалях. Там мы лучше.

— А если они не хотят такой бой?

— Тогда — терпеть. Выживать. Прикрывать своих.

Он отхлебнул вина.

— Мы здесь не для того, чтобы выиграть войну, Костров. Это — не наша война. Мы здесь, чтобы учиться. Чтобы потом, когда будет наша война — знать, как воевать.

— А испанцы?

— Испанцам — помогаем, чем можем. Но… — он не договорил.

Костров понял. Испания проигрывала. Медленно, упорно — но проигрывала. Все это видели, хотя вслух не говорили.

— Пиши рапорты, — сказал Рычагов. — Подробно. Что видел, как дрались, какие ошибки. Всё пригодится.

— Кому?

— Тем, кто придёт после нас. И тем, кто будет воевать дома.

Ночью Костров не мог уснуть.

Лежал на койке в душном бараке, слушал храп товарищей, думал.

Три месяца войны. Девятнадцать воздушных боёв. Два подтверждённых сбитых, один — вероятный. Жив, цел, даже не ранен.

Повезло? Да. Но везение — штука ненадёжная. Хуан тоже был везучим — до сегодняшнего дня.

Что он напишет домой? Что напишет матери Серёги, если тот не вернётся? «Ваш сын погиб, выполняя интернациональный долг»? Казённые слова, пустые.

А правду — нельзя. Правда — в том, что они летают на устаревших машинах, без запчастей, без нормального снабжения. Что немцы — сильнее, техника у них лучше, пилоты — не хуже. Что Испания проигрывает, и все жертвы — может быть, напрасны.

Но так думать — нельзя. Так думать — значит сдаться. А сдаваться он не умел.

Костров повернулся на бок, закрыл глаза.

Завтра — новый день. Похороны Хуана, ремонт машин, отдых.

Послезавтра — снова в небо.

Пока есть чем летать и кому.

27 сентября 1937 года.

Баранов вернулся через два дня — похудевший, с перевязанной головой, но живой.

— Зацепило при посадке, — объяснил он. — Машину — в хлам, а я — вот.

Обнялись молча. Что говорить — и так всё ясно.

Вечером сидели вдвоём, пили вино.

— Лёх, — Серёга смотрел в огонь. — Я там, когда падал, думал — всё. Конец. И знаешь, о чём жалел?

— О чём?

— Что мало написал домой. Всё откладывал — завтра, потом. А «потом» — может не быть.

Костров кивнул.

— Напишу сегодня, — продолжал Баранов. — Всё напишу. Что люблю, что скучаю. Пусть знают.

— Только без подробностей.

— Да какие подробности. Просто — что жив, что помню.

Он помолчал.

— И ещё — рапорт напишу. Как Рычагов говорил. Про «мессеры», про их тактику. Пусть дома знают, с чем столкнутся.

— Думаешь, пригодится?

— Уверен. Война будет, Лёха. Большая война. Не здесь — дома. И тогда — всё, чему мы тут научились, пригодится.

Костров смотрел на огонь.

Война будет. Все это знали — чувствовали. Германия, Гитлер, фашизм. Рано или поздно — придут к нашим границам.

И тогда — не восемь истребителей против пятнадцати. Тысячи против тысяч. Небо — чёрное от самолётов.

К этому нужно быть готовым.

— Напишу, — сказал он. — И рапорт, и домой. Сегодня.

Письмо получилось коротким.

«Дорогая мама, у меня всё хорошо. Живу интересно, работа нравится. Погода тёплая, еда сытная. Товарищи — хорошие люди. Скучаю по дому, по тебе, по нашему саду. Помнишь яблоню у забора? Здесь тоже есть яблони, но яблоки — мелкие, кислые. Не то что наши. Береги себя, не болей. Твой сын Алёша.»

Ни слова о войне. Ни слова о смерти. Только — яблоки.

Мама поймёт. Или — не поймёт, но будет спокойна.

А рапорт — другой. Сухой, точный.

«В бою 23 сентября противник применял тактику вертикальных атак с превышением высоты 1000–1500 метров. Самолёты Bf-109B показали превосходство в скорости на пикировании и наборе высоты. И-16 с мотором М-25 не способен догнать противника при уходе на вертикаль. Рекомендации: не принимать бой на высотах выше 3500 метров, навязывать манёвренный бой на горизонталях…»

И так — три страницы. Всё, что видел, что понял, что запомнил.

Пусть дома знают. Пусть учтут.

30 сентября 1937 года.

Последний день месяца.

Костров сидел на крыле своего «ишачка», смотрел на закат. Небо — красное, золотое. Красивое. Здесь, в Испании, закаты были особенными — яркими, пронзительными.

Машину починили. Педро нашёл где-то карбюратор — не новый, но рабочий. «Ишачок» снова летал, мотор тянул ровно.

Завтра — новый месяц. Новые бои. Новые потери.

Сколько ещё? Месяц, два, полгода? Ротация когда-нибудь будет — отправят домой, придут другие. Но когда — неизвестно.

А пока — летать. Драться. Выживать.

Рычагов подошёл, встал рядом.

— О чём думаешь?

— О доме.

— Скучаешь?

— Да.

Рычагов кивнул.

— Я тоже. Но здесь — нужнее.

Он помолчал.

— Знаешь, Костров, я иногда думаю — что мы здесь делаем? Испания проигрывает, это видно. Наша помощь — капля в море. Так зачем?

— И зачем?

— Затем, что это — репетиция. Генеральная репетиция перед главным спектаклем. Мы учимся воевать — по-настоящему, не на учениях. Немцы — тоже учатся. И когда мы встретимся снова — уже не здесь, а там — мы будем знать,