Первые лучи неприятно жгли кожу вампира. Глаза слепли. Нужно было торопиться.

Снимать рубашку и камзол Милтос не стал.

Во-первых, потому что всегда пренебрегал такими мелочами, как одежда.

А во-вторых, и он сам себе едва готов был в этом признаться, ему не хотелось смущать дитя.

Насколько дитя смутит обращение – он не подумал.

Мощные крылья разорвали одежду в лохмотья, вырвавшись наружу. Милтос не сдержал глухой рык, сопротивляясь нахлынувшей боли.

А ребенок даже не вскрикнул, только глазел, будто превращение человека в крылатое чудовище было чем-то волшебным.

«Слишком странная она, – подумал Милтос. – Надеюсь, не умрет до весны».

Вампир посадил девочку к себе на шею и отправился домой, довольный удачно разрешенным вопросом.

* * *

Кассий наслаждался одиночеством, проводимым в стенах дома, впервые за долгое время. Братьев порой было слишком много. Они приносили вместе с собой спесивость и ядовитость. Насмешливость и беспочвенную злость. И никто из них не любил стены этого дома так, как он. Никто не был привязан к нему так, как Кассий.

Он «родился» в них.

Молодой вампир шел по коридору верхнего этажа, прислушиваясь к скрипу старых половиц, как вдруг вдали мелькнуло тусклое пятно света.

Призрак.

Кассий знал о существовании призраков в доме, но не имел ни малейшего понятия, знают ли о них братья. За сотни лет им как-то не доводилось разговаривать об этом.

К призракам Кассий относился спокойно, обычно они не мешали. Но то, что один из них покушался на Еву, было недобрым знаком. Следующей ночью нужно будет обязательно с ним поговорить и по возможности отвадить от пакостей.

Размышляя об этом, Кассий невольно вспомнил лицо испуганной Евы и улыбнулся.

Она была, несомненно, красива, как бы ни пытались отрицать это братья. Красива той самой невинной прелестью, которой обладают юные девы.

Кассий в очередной раз воскресил в сознании черты ее лица: большие голубые глаза, розовые, как молодые яблоки, щеки и алый рот. От этих воспоминаний в его груди потеплело, словно он отпил свежей крови.

Из мечтаний его вывел голос брата.

– Все не спишь? – Торн деловито залез внутрь через окно.

Кассий сразу же заметил бледно-розовые, недавно затянувшиеся полоски ран на его теле.

– А ты где был? – спросил он, подозревая, что брат опять принес какие-то неприятности.

– Вот.

Торн кинул к его ногам вонючий мешок, и из того на пол выкатилась окровавленная голова.

Кассий наблюдал, как она оставляет липкую дорожку на старых досках, и собирался уже сцепиться с Торном из-за его неаккуратности, но тот вдруг достал на свет нечто поинтереснее. Нагрудное черное распятье.

– Узнаешь? – спросил Торн.

Тон его был далек от веселого, и Кассий понял все в тот же миг.

– Это же…

– Да. Эти инфернали завелись прямо у нас под боком…

* * *

– Тетушка, а кто такие инфернали? – спросила Ева, аккуратно черпая ложкой густую кашу.

Девушка сидела в своей постели. Она долго спала и страдала слабостью от большой потери крови. Неизвестно, осталась бы она в живых, не прерви Альба тогда в лесу своим окриком потерявшего рассудок Торна.

Теперь Еве нужны были еда и отдых. Хорошо, что старуха действительно подоспела в поместье к обеду и догадалась принести из деревни кое-какие съестные припасы. А еще – слухи.

– Инфернали – это те болваны, что врут сами себе, думая, будто дьявол может заключать сделки не ради собственной выгоды, – проворчала Альба.

Пока Ева, толком не евшая почти сутки, с благодарностью опустошала тарелку сваренной Альбой каши, та деловито перебирала содержимое платяного шкафа, занимающего значительную часть комнаты, в которую поселили девушку.

В этих покоях раньше явно жила женщина. Молодая и любящая повеселиться – ворох дорогих, но поеденных молью нарядов был тому свидетельством.

Альба недовольно фыркала, отбрасывая в сторону никуда не годные уже подъюбники и платья.

– Почему ты говоришь про дьявола? – настороженно спросила Ева.

В монастыре было строго: нельзя называть зло по имени, а не то оно станет реальнее и ближе к миру.

Старуха хмыкнула.

– Они кличут себя несущими свет во тьме, но не видят, что сами стали тьмой, – проговорила она, и в ее голосе прозвучало презрение. – Их конклав когда-то решил, что для противостояния чудовищам одних молитв недостаточно, и заключил с властителем ада уговор: нечеловеческую силу в обмен на души.

– Разве кто-то способен пойти на такое? – удивилась Ева. – Добровольно отдать свою душу в лапы сатаны!

– Люди от нелюдей ничем не отличаются, – покачала головой Альба. – И те и другие способны на многое. Ты еще слишком мало жила на свете, чтобы узнать об этом.

Старуха немного помолчала, глядя перед собой. Должно быть, что-то вспомнила, но делиться мыслями не стала.

– Видать, этим проклятым безумцам цена показалась невеликой за способность сражаться с тварями из тьмы, – добавила она. – Но, как и те, в конечном счете они будут гореть в геенне огненной. Или будут забыты в темном и вечном Ничто.

Ева уставилась на старуху.

– Тетушка, – тихо произнесла она, отставляя тарелку и натягивая одеяло, прячась за него. – Значит ли это, что ты демон?

– Я-то?!

Альба кхекнула, словно Ева рассказала ей хорошую шутку.

– Будь я демоном, уж точно бы не угодила в клетку этим прохиндеям!

Ева облегченно выдохнула. Адских созданий вокруг нее и без того было слишком много.

– Тогда почему они схватили тебя?

– Потому что, помимо демонов, они не любят и тех, кто соперничает с ними за паству.

Старуха пожевала губу.

– Я травница. В своей деревне я однажды спасла мальчика от тяжкой болезни, когда один из них уже решил, что ему пора отправиться на тот свет. Догадайся теперь, на чьей стороне были несчастные родители?

В хитрых глазах Альбы зажглось самодовольство – она была явно довольна своей работой.

– Ясное дело, им это не понравилось. Они тогда нарекли меня ведьмой, обвинили в колдовстве.

Ева задумалась. В монастыре тоже больше уповали на волю всевышнего. Могла ли матушка-настоятельница обвинить Альбу в нечистых помыслах? Посадила бы ее в клетку?

Девушка вдруг вспомнила ту поляну и то страшное утро.

– А они тебя тоже?.. Издевались над тобой? – спросила Ева.

Альба от души рассмеялась скрипучим голосом.

– Нет, дитя. Меня бы они попросту убили. Им, как и тем господам, что приютили нас здесь, больше по душе хорошенькие девушки. Такие, как ты.

Ева смутилась. Ее никто никогда не называл хорошенькой. Она даже не знала, какой она была: зеркал в монастыре не сыщешь, да и заглядываться в них было не принято.

Но ее миловидность в текущей ситуации стала скорее