художники-деконструкторы вырывают из него, отрезают от него, стирают в нём части его самого — до тех пор, пока ему не начинает казаться, что он перестанет существовать ещё до того, как проснётся. Это приятное ожидание всякий раз оказывается обманутым, потому что каждый сон заканчивается, и всё же какая-то часть его остаётся: одна рука, ползущая мимо тяжёлой двери, обрамлённой кирпичной кладкой; один скорбящий глаз, плывущий в пустоте, где в темноте лает собака; обломки его лица, дрейфующие в поле цвета. Этой ночью он не будет спать и видеть сны, потому что сегодня его роль — стать художником, который стирает смысл жизни, жизни двадцативосьмилетней женщины по имени Офелия Пул.

Пять месяцев назад, за неделю до своего сорок второго дня рождения, Эшер нашёл дорогу в никуда — дорогу, которая привела его ко всему, чего он хотел.

В Монтане прерии кажутся бесконечными, а долины раскидываются так широко, как равнины. Необъятные леса здесь настолько первобытны, что легко поверить: существа, считающиеся вымершими уже многие тысячи тысячелетий, всё ещё живут в этих густо заросших и глубоко затенённых чащах. Высокие, зубчатые горы — грозные бастионы, и, силуэтом на кровавом закате, они могли бы быть твердынями злого королевства из фэнтези; а ущелья проваливаются в глубины, где скапливается туман — словно скрывая проходы к тайным цивилизациям под земной корой.

Если говорить человеческими мерками, Монтана предлагает столько одиноких мест, что их не сосчитать; в некоторых когда-то жили люди — смелые, с надеждами и планами. Они приходили за золотом, находили его, истощали жилы; приходили за серебром; приходили за медью в шахты, уже выработанные по серебру. Они строили маленькие поселения, которые, как им казалось, вырастут в узлы торговли и перевозок; некоторые выросли, многие — нет. На территории в сто сорок семь тысяч квадратных миль одни из самых одиноких мест находятся не там, где дальше всего от любых следов цивилизации, а там, где мужчины и женщины надеялись обрести будущее — прежде чем им пришлось посмотреть правде в глаза и оставить то, что они построили.

Из нескольких удалённых поселений, которые Эшер Оптайм нашёл и обследовал за месяцы подготовки к новой жизни, это — самое подходящее для его цели. Дорога из утрамбованной земли и дроблёного сланца обрывается в лугу, где десятилетия назад высокий земляной гребень на западе — возможно, ослабленный проливными дождями и сдвинутый с места сейсмическими толчками — обрушился и похоронил подъезд к заброшенному городку под тысячами тонн грунта. Там, где колея продолжается через лес, её скрывают поколения подлеска, и распознать её способен только натренированный глаз. Лишь упорный искатель на Land Rover с усиленными шинами сумеет пройти по следу через три мили густого, спускающегося вниз леса — к сотне и более чистых акров у стремительной реки, куда когда-то пришли неизвестные, но крепкие поселенцы с какой-то целью, которую он не в состоянии подтвердить.

Из пятидесяти шести зданий только двадцать два полностью обрушились или пришли в такие руины, что входить в них опасно. Те, что уцелели, — в основном простые, разлагающиеся дома. Самое большое строение могло быть небольшой лесопилкой, хотя всё оборудование и внутренние элементы, которые позволили бы точно определить назначение, были в своё время вывезены и исчезли.

Насколько он сумел установить, первые жители заявили права на эту землю примерно в 1860 году. Поселение, которое так и не получило официального статуса города, было оставлено последними жителями в конце 1890-х. Эшер не может не впечатлиться качеством их каменной кладки и плотницкой работы: будь их мастерство хоть немного хуже — не стояло бы вообще ничего. Они использовали местный камень и тяжёлые брёвна, соединяя их безупречной вязкой. Во всём, что они строили, заметна преданность делу — и он задаётся вопросом, не были ли они членами какой-нибудь религиозной секты.

У въезда в поселение он обнаружил выветренную доску, замурованную в лицевую сторону каменного постамента. В дереве были выжжены семь букв. Он считает, что это название места: Зиппора. В один из выездов за припасами в ближайший городок — более чем в тринадцати милях отсюда — он разыскал это слово и узнал, что так звали жену Моисея. Это открытие, вместе с тем, что самое внушительное здание в поселении — каменная церковь, похоже, подтверждает его догадку.

Однако здесь есть и салун — и во время его первого обхода он пел множеством голосов, когда ветер был силён и просеивался сквозь щели, прежде чем Эшер занялся ремонтом. Зачем городку религиозных людей понадобилось бы одобрять такое гнездо порока? Этот вопрос забавляет Эшера, хотя он не тратит на него ни минуты. Он не удивлён, что поселенцы были лицемерами: по его мнению, все люди — лицемеры, он один — исключение.

Город-призрак.

Такое место не только способствует делу, которое он намерен совершить, но и обладает правильной символикой. Его цель — сделать так, чтобы Земля от полюса до полюса превратилась в собрание городов-призраков и городов-призраков покрупнее, в планету, где ни одно человеческое присутствие не нарушает покой ни одного континента и не выходит ни под одним парусом ни в одно море.

Здесь, в этом месте, начнётся конец.

Нет. Конец уже начался. Четверо мертвы, и ещё одна ждёт смерти.

Пройдя улицу до конца, Эшер возвращается к салуну — он в самом сердце поселения. Выветренные стены из древесины, посеребрённой временем, мягко светятся отражённым лунным сиянием, и здание кажется серым призраком. Большинство окон выбито и изнутри заколочено досками; другие затянуты пылью, словно глаза, помутневшие от катаракты.

Найдя Зиппору второго апреля, Эшер целый месяц возил сюда припасы и приводил салун в порядок, готовя его к грядущей зиме. Тридцать четыре большие тубы герметика, несколько рулонов утеплителя и множество листов пластика — и он изгнал ветер, который десятилетиями гулял здесь беспрепятственно. Он установил чугунную буржуйку, чтобы было тепло, и бензопилой нарезал запас дров из сухостоя в лесу.

Снаружи салун выглядит так же, как в первый день, когда он на него наткнулся. Внутри — скромное, но уютное жилое пространство: кресло и пуфик. Два прямоспинных стула стоят у простого стола из досок, который он сделал сам; за этим столом он может есть и каждый день часами писать манифест, который изменит мир и положит конец человеческой истории.

Офелия будет там, где он её оставил: сидеть на полу, руки стянуты впереди пластиковыми стяжками. На шее — цепь с навесным замком; она приковывает её к стойке в стене.

Он поднимается на две ступеньки широкой веранды. Подходя