Ксанфус предвидел, что однажды появится спаситель мира — и уничтожит инфекцию, которой является человечество, вернув нашей страдающей планете здоровье. Он думал, что этим человеком может быть учёный, который создаст и выпустит на волю чуму, способную стереть с лица земли наш вид. Но спаситель — не учёный, Офелия. Спаситель — это я.

9

После тревожного разговора с Кэтрин, а затем бодрой получасовой прогулки Джоанна вернулась домой. Быстро приняла душ, оделась, прошла в кабинет и села за письменный стол.

Компьютер она не включила — знала: будет часами пялиться на недописанную восемьдесят восьмую страницу «Цвета никогда», не в силах продвинуть сюжет ни на одно слово. Она не могла перестать думать о Джимми Два Глаза.

Хотя с тех пор, как Кэтрин видела мальчика в «Шелесте ив», прошло двадцать пять лет, он оставил в её памяти такое впечатление, что она смогла рассказать о нём весьма подробно. Деформированный череп. Несовпадающие по уровню глаза разного цвета. Маленькие уши, прижатые к голове, зато заметный нос. Рот — пожалуй, раза в полтора шире, чем ему следовало бы быть. И это были не просто признаки какого-то одного, конкретного врождённого дефекта с формальным названием, которое можно найти в медицинской литературе. На бедного Джимми Альвареса навалили бремя на бремя, словно его зачали в генетической буре. Матушка-природа была в злой поре и осыпала его недугами. К тому же он был сильно горбат. Руки у него были ненормально маленькие. Кости развивались так медленно, что он никогда не вырастет выше метра пятидесяти двух, а перекошенные бёдра навсегда оставят ему прихрамывающую походку.

Его родители, Эктор и Анналиса, винили в состоянии Джимми самих себя. Они были людьми глубокой, но простой веры и, возможно, не могли винить Природу, потому что, по их пониманию, это было бы всё равно что винить Бога.

Несмотря на все подробности, которые сообщила Кэтрин, Джоанна не могла как следует представить себе Джимми Два Глаза. Ещё страннее было то, что при таком количестве деталей, подстёгивающих память, она всё равно не могла вызвать в себе вообще никакого воспоминания о нём. Для маленькой девочки с особенно живым воображением Джимми был бы не только объектом жалости, но и фигурой великой тайны — как персонаж сказки, быть может, провидец, знающий и тёмную, и светлую магию.

Вскоре ей надоело смотреть на мертвенно-серый экран компьютера и снова и снова прокручивать в голове всё, что рассказала тётя Кэт. Она сходила на рынок и купила всё необходимое и для огромной кастрюли овощного супа с говядиной, и для запеканки — овощной лазаньи. Чистка и нарезка всех овощей заняли бы несколько часов: за это время она могла отвлечься от недавних загадочных событий, дать подсознанию обдумать их и, возможно, придать им какой-то смысл.

Вернувшись домой, перед тем как заняться кухней, она зашла в кабинет проверить почту. Среди писем было одно от Кэтрин: Джоанна, я сохранила все письма, которые тогда получала от твоей мамы, и это оказалось среди них. Я отметила нужные строки. Когда это было написано, тебе, должно быть, было восемь. Что ты об этом думаешь?

Она распечатала двухстраничный PDF и прочла строки, которые Кэтрин выделила жёлтым.

Джоджо — такая славная девочка. Я ею горжусь: она не боится Джимми Альвареса и не испытывает к нему отторжения. Ты ведь помнишь, как она за ним приглядывала, когда ты была здесь прошлым летом: делала ему перекус всякий раз, когда перекусывала сама, и даже вытирала ему рот после еды. В последнее время она проводит с ним больше времени, чем когда-либо. Они сидят вместе на лавочке в яблоневом саду или у озера, и она читает ему истории. Она учится в третьем классе, но читает на четыре класса выше — умна до чёртиков, хотя я сомневаюсь, что бедный Джимми понимает хоть что-то из того, что она ему говорит.

10

Древние, помутневшие стёкла превращают утреннее солнце Монтаны в мрачные антарктические сумерки, а тихо шипящий газовый фонарь разливает спиритический свет, при котором из теней можно было бы вызывать духов — если бы такие вещи, как духи, существовали, а их не существует.

Эта девушка, Офелия, хочет быть камнем, хочет быть сталью. Может, она выплакала все слёзы, когда пять лет назад умерла её сестра-близнец; а может, она до крайности церковная и уверена, что есть загробная жизнь. Как бы то ни было, она не наградит Эшера своими слезами — даже когда он описывает, что сделает с ней выкидным ножом.

Ксанфус Толлер объясняет: человечество зло потому, что в нём есть две особенности, присущие только этому виду, — надежда и честолюбие. Надежда — на лучшее завтра и, в конечном счёте, на жизнь после этой. Ни одно другое живое существо на Земле не имеет понятия о времени — не говоря уж о вере, что его можно одолеть воскресением или наукой о продлении жизни. Надежда рождает честолюбие — стремление строить, добиваться, приобретать, — а это губит планету. Самые просветлённые люди должны первыми отказаться от надежды и честолюбия, чтобы суметь убедить эгоистичные массы участвовать в вымирании собственного вида. Эшер уже привёл четверых к безнадёжности и смерти — и так или иначе эта женщина станет пятой.

— Ты думаешь, ты — невесть что, — говорит он.

— Это вопрос? Ты же сказал: мне можно говорить только в ответ на твои вопросы.

— Считай, что это вопрос.

— Тогда да: я — что-то. Что-то большее, чем ты.

Эшер опирается локтем о стол и кладёт подбородок на ладонь.

— Почему ты так думаешь?

— Ты евнух. Ты сделал из себя ничто.

— Именно, я — ничто, не имеющее ценности. Ты — ничто, не имеющее ценности. Я посмотрел правде в глаза, а ты — нет.

Она сверлит его взглядом — с презрением и злостью человека, который всё ещё рассчитывает дожить до завтра. В своей надменности и самоуверенности она — идеальный пример того, почему человечество является экзистенциальной угрозой для всех прочих видов.

— Ты прочла то, что уже написано в моём манифесте, а всё равно не понимаешь, — говорит он.

— Урод, — вызывающе бросает Офелия.

— Ты — ничто. Я — ничто. Мы — вши, ленточные черви, паразиты, заражающие планету. Мы отвратительны. Меня мучает одна мысль о том, что наш вид сделал с этим миром — и что продолжает делать.

— Тогда убейся, чего ты ждёшь?