книгу, поставила в шкаф. Повернулась — и взгляд упал на каминную полку.

Трофеи.

Статуэтка дракона из кости размером с ладонь, каждая чешуйка вырезана с невероятным мастерством. Глаза — два полупрозрачных нефрита — светились зеленым. На желтоватом боку темнело засохшее пятно.

Кровь.

Желудок сжался. Виктория быстро отвела взгляд, но он тут же зацепился за фарфоровую вазу рядом. Белая, с синими цветами, неумело склеенная трещина через весь бок.

На стене — шелковая вышивка в раме, пейзаж с горами и рекой, один угол обгорел, края почернели.

Все награбленное.

Ричард рассказывал об этом с гордостью — как они ворвались в Летний дворец в Пекине, как офицеры разбирали сокровища императорской коллекции. «Трофеи победителей», говорил он. Она тогда улыбалась, кивала, делала вид, что разделяет его триумф.

Теперь она смотрела на дракона и думала: чьи руки вырезали его? Сколько времени заняла эта работа? Месяцы? Годы? А потом солдаты ворвались, схватили, запихнули в мешок. Может, хозяин пытался защитить сокровище. Может, его ударили. Может, убили.

Может, это его кровь на желтоватой кости.

Виктория резко отвернулась. Сердце заколотилось, руки задрожали. Нельзя об этом думать. Нельзя. Завтра визит офицеров. Нужно готовиться.

Сделав несколько глубоких вдохов, Виктория отправилась на кухню. Она редко заходила сюда — обычно отдавала распоряжения через Ли Мэй или просто записывала меню на бумаге. Но сегодня нужно было самой. Ричард сказал: Харгрейвз — важный человек. Все должно быть безупречно.

В воздухе висел запах жареного мяса и лука. Повар — пожилой китаец с лицом, лоснящимся словно блин, смазанный маслом, — поклонился, когда она вошла.

— Завтра у нас будут гости, — сказала Виктория. — Офицеры. Важные люди. Нужно приготовить закуски к чаю.

Повар серьезно кивнул.

— Сколько человеков, миссис?

— Двое. Или трое. — Она не была уверена. — Плюс Ричард. Лучше готовить на четверых.

— Что миссис хотеть?

— Сэндвичи. Тонко нарезанные. С огурцом и ветчиной. — Она перебирала в уме то, что подавали в родительском доме. — Холодное мясо, паштет. Тосты с маслом. Бисквиты. И... — она помедлила, — кекс. Простой, не слишком сладкий.

Повар внимательно слушал, кивая, и Виктория вдруг почувствовала усталость от этого разговора, от необходимости думать о меню, когда ребра ныли при каждом вдохе, а в голове был туман.

— И чай, — добавила она. — Хороший чай. Черный. С сахаром и молоком.

— Я приготовить сильно хорошо, миссис. Гости быть довольный.

Она кивнула и вышла, облегченно вздохнув, когда дверь закрылась за спиной.

Затем прошла в столовую. Нужно выбрать сервиз для завтрашнего чая — хороший, парадный.

Она двинулась к серванту, но, взглянув на стол, замерла.

На нем лежала свежая скатерть. Белоснежная, накрахмаленная, без единого пятна. Ту, на которую она утром пролила чай, уже заменили.

Виктория смотрела на эту белизну.

Вспомнила, как сегодня утром замерла с чашкой в руке, вжав голову в плечи. Как Ричард был добр. Спокоен. «Не страшно, дорогая. Это всего лишь чай». Поцеловал ее в лоб.

Перед глазами возникла картина. Белая скатерть. Темное, расплывающееся пятно. Память унесла в прошлое.

* * *

Калькутта. Лето 1858 года.

Жара стояла удушающая, липкая, проникающая даже под закрытые ставни. Платье прилипало к спине от пота уже с самого утра.

Четыре месяца Виктория была одна — четыре месяца однообразных дней в душном бунгало в европейском квартале Калькутты. Шитье. Письма матери. Чаепития с другими офицерскими женами. Прогулки в саду после заката, когда чуть спадала жара.

Она не скучала по Ричарду — не успела привязаться. Большую часть их недолгого брака они провели на пароходе по пути в Индию. А почти сразу после прибытия его отправили на север — подавлять мятеж.

Еще на корабле Ричард был то ласков с ней, то странно холоден и отстранен. Виктория не понимала его, но думала: когда обживутся, когда будет больше времени вместе — все наладится.

Виктория ждала. Не Ричарда — просто ждала, чтобы жизнь начала двигаться снова, перестала казаться застывшим болотом одинаковых дней. Когда слуга объявил о его возвращении, она почувствовала облегчение. Наконец хоть что-то изменится.

Ричард сидел в кресле измученный, грязный с дороги. Не поцеловал ее при встрече, не обнял. Только коротко кивнул и попросил чаю.

Виктория несла поднос через гостиную — серебряный, тяжелый, чашка, блюдце, сахарница, молочник. Все аккуратно, все на своих местах.

Ручки подноса были влажными от вспотевших ладоней. Она поставила поднос на столик перед Ричардом. Медленно, осторожно. Почти получилось.

Почти.

Ручка соскользнула. Чашка качнулась. Чай плеснулся на блюдце, на скатерть. Темные капли на светлом полотне.

Виктория ахнула, потянулась за салфеткой.

— Прости, я сейчас вытру...

Ричард долго смотрел на пятно.

Затем поднял взгляд на нее.

Его лицо потемнело — она увидела, как сжались челюсти, как краснота поползла от шеи к щекам. Он медленно встал.

— Неуклюжая сука, — процедил он.

А потом его рука взметнулась.

Пощечина — резкая, жгучая. Голова дернулась вбок. Зазвенело в ушах.

Виктория отшатнулась. Щека горела. Глаза защипало от слез, но она не заплакала — застыла в шоке, не понимая, что произошло.

Ричард нависал над ней, тяжело дыша.

— Четыре месяца я воевал, — он чеканил каждое слово. — Спал на земле, ел протухшую солонину, видел, как умирают мои друзья. А ты сидела здесь в прохладе, с книжками, с прислугой. — Пауза. Взгляд на пятно, потом на нее. — И не можешь даже чай нормально подать.

Он развернулся и вышел из комнаты.

Виктория стояла, держась за щеку. Щека пылала. Слезы покатились из глаз.

Он ударил ее. Назвал сукой.

За пролитый чай.

Она стерла капли со стола дрожащей рукой. Вытерла блюдце. Унесла поднос на кухню. Руки тряслись так сильно, что звенел фарфор.

Вечером Ричард вышел к ужину. Сел напротив нее за стол. Виктория не поднимала глаз от тарелки.

— Виктория.

Она замерла, вилка застыла на полпути ко рту.

— Прости меня.

Голос тихий, усталый. Она подняла взгляд. Ричард смотрел на нее — лицо измученное, глаза воспаленные.

— Я не должен был. Это все война... — Он провел рукой по лицу. — Я видел такие вещи, о которых женщине не следует знать. Я... сорвался. Это было неправильно.

Пауза. Он протянул руку через стол, накрыл ее ладонь своей.

— Это больше не повторится. Обещаю.

Виктория смотрела на его руку на своей. Теплую. Большую.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Ты же знаешь?

Горло сжалось. Она кивнула.

На следующий день