из пугливых, и Веверина я в обиду не дам. Пусть только попробует вот это все ввести. Ему небо с овчинку покажется.

Лицо Оболенского заледенело.

— Вы, Данила Петрович, сам себе хозяин, — процедил он сквозь зубы. — А Веверин живет на княжеской земле и никуда он с нее не денется.

Я медленно поднялся из-за стола, упираясь костяшками пальцев в деревянную столешницу.

— Передай своему хозяину, — мой голос звучал спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Пусть подавится. Я скорее своими руками эти печи разломаю и рецепты в огне спалю, чем стану его цепным псом. У меня здесь люди работают, семьи кормятся. Если завтра мои телеги встанут на заставе, я заморожу стройку. Сотня злых мужиков пойдет спрашивать у твоих гвардейцев, почему им не платят. Князь хочет получить ручную курицу, а получит выжженную землю и бунт. А теперь пошел вон из моего дома.

Гвардейцы у двери угрожающе подались вперед, лязгнув оружием, но Оболенский остановил их резким жестом.

Он не ушел.

Взгляд ревизора неуловимо изменился. Из него вдруг пропал казенный холод. Оболенский тяжело вздохнул и покачал головой.

— Выйдите в коридор, — приказал он гвардейцам.

Те переглянулись, но спорить не посмели. Дверь закрылась.

Оболенский потер переносицу, и я впервые увидел перед собой не бездушного исполнителя, а уставшего, очень умного политика.

— Сядь, Веверин. И ты, Данила Петрович, перестань пухнуть от злости, здесь не купеческое Вече, — голос Оболенского звучал тихо и буднично. — Думаете, я принес эту бумагу с радостью? Я много раз объяснял Государю, что давить тебя или забирать в столицу — это резать курицу ради похлебки. Я не слепой и вижу, какую торговую паутину ты здесь сплел. Я понимаю, что твой плен обрушит доходы половины аристократии.

Он посмотрел на меня в упор.

— Но он — Великий Князь. Вчера ты накормил его мясом, которое за пять минут сняло боль от старой раны, которую столичные лекари не могли унять. И после этого ты предложил ему перенести столицу в бандитский район? Для него это стало вопросом силы и власти. Он не может позволить человеку с такой силой оставаться независимым.

— Власти? — Елизаров хмыкнул, опираясь локтями о стол. — А князь не боится, что за такие фокусы он в немилость впадет у народа? У бояр? Здесь Вольный город, а не его вотчина. Сотня злых мужиков с топорами — это не шутки. Народ такой несправедливости не поймет.

— Народ? — Оболенский горько усмехнулся. — Данила Петрович, вы матерый купец, а рассуждаете как мальчишка. Народ бунтует только тогда, когда ему жрать нечего. Если Веверин из принципа закроет печи и остановит стройку, Князь просто прикажет выкатить на главную площадь пятьдесят телег с бесплатным зерном. И громко объявит, что это жадные торгаши решили уморить Слободку голодом, а он, добрый Государь, всех спас. Кого пойдут бить мужики с топорами?

— А ты проверь, ревизор, — прошипел данила Петрович сузив глаза и растянув рот в улыбке. — Проверь. Узнаем тогда как народ себя поведет. Я тебе точно говорю, князь заигрался.

— Я не враг тебе, Александр, — Оболенский повернулся ко мне, игонорируя угрозу. — Если ты сгниешь в подвале, я не получу твоих зелий, а они позарез нужны моим людям в Приказе. Я теряю лучших ищеек от обычных ран, но и против воли Государя не пойду.

Он взял со стола перчатки.

— Нельзя переть на каменную стену с голыми руками. Тебе придется лавировать. Искать политические щели. Договариваться. Потому что Всеволод не отступит. Он закусил удила, Веверин, и если ты не прогнешься, он сотрет эту Ярмарку в пыль просто из принципа.

Ревизор встал и одернул плащ.

— Я доложу Князю, что ты категорически отказался, но скажу это так, чтобы он не прислал сюда сотню карателей прямо сегодня. Дам тебе время на раздумья. Однако указ уже выписан и запущен в дело. Мои люди прямо сейчас выкатывают рогатки на границах района. У вас есть от силы минут десять, прежде чем перекроют последний выезд на тракт.

Оболенский кивнул нам на прощание, резко развернулся и вышел. Шаги в коридоре быстро стихли.

Мы с Елизаровым переглянулись. Вальяжность Винного Короля испарилась, сменившись бешенством.

— Десять минут, — сквозь зубы процедил Елизаров, вскакивая. — Сашка, если наши телеги не пройдут…

— Твоя карета пройдет! — я уже распахивал дверь в коридор, на ходу прикидывая спасительный вариант. — Гвардейцы не посмеют остановить личный экипаж столичного гильдейского старшины без прямого, поименного приказа! Тимка! Федька! Лёшка! Живо сюда!

Мы сработали в настоящей горячке. Карету подогнали вплотную к заднему крыльцу трактира, подальше от чужих глаз. Я и мальчишки, задыхаясь от спешки, таскали, укутанные в рогожу головки сыра, сваливая их прямо на дорогие бархатные сиденья экипажа. Вонь от плесени ударила в нос так, что кучер Архип брезгливо зажал нос рукавом кафтана, грязно ругаясь.

Двадцать штук. Тридцать. Сорок головок забили шикарный салон под самую крышу. Елизаров, кряхтя и отдуваясь, полез внутрь, усаживаясь прямо в пахучий груз и безжалостно подминая под себя свою шубу.

— Гони, Данила Петрович! — я с силой захлопнул дверцу кареты. — И не останавливайся до самого тракта!

— Держись, Сашка! Я подниму столичное Вече! — крикнул он из салона.

Кучер изо всех сил хлестнул лошадей, и карета с грохотом вылетела со двора. Я сорвался с места и выбежал за ворота трактира.

Выезд из переулка, ведущий на широкую улицу, находился всего в сотне шагов. Там уже суетились красные плащи.

Карета Елизарова летела прямо на них, набирая скорость. Гвардейский десятник шагнул наперерез, вскидывая руку, но Архип даже не подумал натянуть вожжи. Огромные копыта жеребцов взмесили весеннюю грязь.

— С дороги, смерды! — неистово заорал кучер. — Экипаж купца столичной гильдии Данилы Елизарова! Раздавлю!

Десятник на секунду замешкался. Одно дело потрошить телеги и курьеров, и совсем другое — броситься под копыта лошадям Винного Короля, чей гнев мог обернуться поркой на конюшне. Гвардеец инстинктивно опустил оружие и отскочил в сторону. Карета с жутким грохотом пронеслась в ладони от деревянной рогатки, разбрызгивая слякоть, и скрылась за поворотом.

Я привалился плечом к стене и выдохнул.

Первая партия ушла, но, глядя на то, как обозленные гвардейцы угрюмо возвращают рогатки на место, перекрывая улицу, я вспомнил слова Оболенского.

Лавировать он сказал? Хрен им всем в дышло, а не лавировать.

Глава 5