— И о том, что этот мальчишка — золотая жила и фонтан молодости в одном флаконе.

Оболенский сидел молча, ожидая продолжения. Он знал своего государя достаточно хорошо, чтобы не лезть с советами, пока тот не выговорится.

— Я хотел забрать его в столицу, — Всеволод продолжал мерить комнату шагами. — Ты помнишь, какой приказ я тебе отправил? Изъять лично, доставить в закрытом возке.

— Помню, государь.

— И что вышло? Церковь влезла со своей грамотой, бояре обнажили мечи. Ты тогда писал мне, что силовой захват — ошибка. Я не послушал.

Оболенский промолчал. Он действительно писал, и оказался прав, но напоминать об этом государю было бы глупо.

— Вчера я сидел напротив этого мальчишки и слушал, как он объясняет мне, почему выгоднее оставить его здесь, — Всеволод остановился у окна и упёрся кулаком в раму. — И знаешь что самое паршивое? Он был прав. Каждое его слово било в цель.

Князь обернулся.

— Ты ведь с самого начала это понимал, Оболенский. Когда писал своё первое донесение — про стратегический актив, контроль на месте, а также, про то, что вырывать его с корнем нельзя.

— Понимал, государь.

— Тогда почему не настоял?

Оболенский позволил себе едва заметную усмешку.

— Я настаивал, государь. Вы отклонили моё предложение и приказали действовать силой. Я выполнял приказ.

Всеволод хмыкнул.

— Выполнял приказ, зная, что приказ дурацкий.

— Не мне судить о приказах государя.

— Брось, Оболенский. Мы оба знаем, что ты думаешь. Ты думаешь, что Князь погнался за игрушкой и чуть не угробил золотую жилу.

Ревизор не ответил, но молчание его было красноречивее любых слов.

Всеволод отошёл от окна и сел в кресло напротив стола. Старая рана не ныла, и это было странно. Он так привык к постоянной боли под рёбрами, что её отсутствие казалось чем-то неправильным.

— Ладно, — сказал он. — Хватит ворошить прошлое. Давай думать, что делать дальше.

Всеволод побарабанил пальцами по подлокотнику кресла и уставился в потолок.

— Силой его не взять, — сказал он, будто размышляя вслух. — Это я уже понял. Мальчишка прикрылся ктиторской грамотой, и теперь любая попытка его тронуть — это война с Церковью.

Оболенский кивнул.

— Иларион не простит, государь. Старый паук сидит в своём скиту и ждёт повода вцепиться нам в горло. Если мы арестуем его ктитора — он поднимет такой вой, что услышат на юге. Объявит нас грабителями, святотатцами, врагами веры. Другие епархии поддержат, потому что сегодня мы забираем повара, а завтра полезем в церковную казну.

— Знаю, — Всеволод поморщился. — Не напоминай.

Он встал и снова подошёл к окну. Внизу продолжала кипеть стройка. Вся эта муравьиная возня происходила на его земле и по его милости.

— Веверин неприкасаем, — продолжал князь, глядя вниз. — Пока за ним стоит Церковь, я не могу до него дотянуться.

Он помолчал, и Оболенский видел, как напряглись его плечи под кафтаном.

— Но вот земля под его ногами — моя. Слободка — моя личная вотчина, не городская. Здесь мои законы и воля. Люди, которые к нему едут за его сыром и колбасами — тоже мои подданные.

Всеволод обернулся, и в глазах его горел тот особый огонь, который Оболенский видел перед каждым успешным походом.

— Церковь защищает повара, но Церковь не защищает его кошелёк.

Ревизор приподнял бровь, начиная понимать, куда клонит государь.

— Продолжайте, государь.

— Веверин строит свою империю на деньгах. На торговле и ярмарке, на этих своих окнах выдачи. Всё это работает, пока к нему текут покупатели и пока он может свободно возить товар. Убери одно или другое — и вся его затея начнёт буксовать.

Всеволод вернулся к столу и сел напротив Оболенского.

— Мне не нужно его арестовывать. Да и невыгодно это пока. Но личный повар такого уровня и алхимик мне нужен, поэтому надо сделать так, чтобы он сам пришёл ко мне на поклон и попросил о милости.

Всеволод подался вперёд и заговорил чеканя каждое слово.

— Записывай, Оболенский. Прямо сейчас пойдёшь к Михаилу Игнатьевичу и к Веверину. Затребуешь все бухгалтерские книги. Приходные, расходные, долговые расписки, договоры с поставщиками — всё, до последнего листка.

Оболенский обмакнул перо в чернильницу и начал писать.

— Официальный предлог?

— Вхождение Слободки в личные земли государя. Я хочу знать, сколько денег здесь крутится, кто кому должен и откуда что берётся. Имею полное право как хозяин этой земли.

Ревизор кивнул, продолжая записывать.

— Дальше, — Всеволод откинулся на спинку кресла. — Слободка теперь под моей личной защитой, а защита стоит денег. Вводишь налог на охрану гвардией. С каждого торгового места на будущей ярмарке, с каждой лавки и склада. Пусть платят за то, что мои люди их берегут от лихих людей.

— Сколько, государь?

— Сам прикинь. Столько, чтобы было ощутимо, но не настолько, чтобы сразу взвыли. Мы их будем душить постепенно, не одним рывком.

Оболенский сделал пометку.

— Ещё. Въезд на территорию Слободки теперь платный. Каждая телега с товаром — плати пошлину. Официально это называется сбор на содержание дорог и мостов. Моих дорог и моих мостов.

— А выезд?

— Выезд тоже. Санитарный сбор введи. Этот повар возит какой-то вонючий сыр с плесенью, так пусть платит за то, что я позволяю ему травить моих подданных этой отравой.

Всеволод усмехнулся, и усмешка эта была холодной как ветер за окном.

— Отдельный сбор за каждую голову скота, которую ввозят на убой и за каждый пуд соли, а также за дрова для его печей. Я хочу, чтобы каждый шаг, который делает Веверин, стоил ему денег. Чтобы он просыпался утром и думал — сколько сегодня придётся отдать в княжескую казну.

Оболенский поднял глаза от пергамента.

— Государь, при таких сборах его ярмарка станет убыточной. Он будет тратить больше, чем зарабатывать.

— Именно, — Всеволод кивнул. — Именно этого я и добиваюсь. Пока мальчишка купается в серебре, он чувствует себя хозяином положения. Разговаривает со мной как равный, торгуется, ставит условия. А когда денежки начнут утекать сквозь пальцы, он станет гораздо сговорчивее.

Князь встал и прошёлся по комнате.

— Я не собираюсь его ломать, Оболенский. Я собираюсь его приручить. В этом есть разница. Сломанный человек бесполезен, он только и умеет, что выполнять приказы из-под палки, а прирученный — сам бежит к