ГЛАВА 7

Они вернулись в управление, где им сообщили, что Пассека уже выписали и он дома.

Бёмер отправился с докладом к их начальнику, Александру Горгесу, а Макс взялся за телефон и позвонил главному редактору газеты, в которой работал Пассек. Ганс-Петер Ланц подтвердил: Пассек готовил материал о систематическом уклонении от налогов. Однако, к удивлению Макса, услышав, что якобы случилось с его сотрудником, особого потрясения не выказал.

— Видите ли, — пояснил он, — Харри нажил себе врагов. Людей влиятельных, которым его статьи изрядно подпортили жизнь. А у таких длинные руки и любые возможности, какие только продаются за деньги. Журналистское расследование, знаете ли, ремесло не из безопасных.

— И каким же надо быть человеком, чтобы браться за столь опасное дело?

Ланц коротко хохотнул.

— Вы хотите, чтобы я сказал вам, что за человек Харри? Один из лучших журналистов, каких я встречал за всю свою жизнь.

— А в личной жизни?

— Личное остаётся личным, господин комиссар. Я симпатизирую Харри и ценю его работу. Остальное меня не касается.

— Понимаю, — обронил Макс.

«Остальное меня не касается» … За этими словами могло скрываться многое. Он поблагодарил Ланца и положил трубку.

Около пяти из коридора донёсся грохот, а следом — разгневанный голос Бёмера:

— Чёрт побери!

Макс выглянул наружу. Посреди коридора, пыхтя от ярости, возвышался Бёмер над опрокинутой мусорной корзиной; её содержимое живописно раскатилось по полу.

Макс оказался далеко не единственным, кого эта сцена выманила из кабинета. Коллеги сходились со всех сторон, и большинство откровенно ухмылялись.

— Какой умник выставил свою доверху набитую мусорку посреди коридора?

— Прости, это я, — признался Мартин Кауфман, высунувшись из своего кабинета. Он был старшим комиссаром, как и Макс, но служил в одиннадцатом отделе уже два года. Макс видел: Мартин и сам едва сдерживает смех. — Собирался как раз её вынести.

Бёмер сверкнул на него глазами.

— И ради этого ты водрузил эту дрянь посреди коридора — чтобы первый же проходящий коллега об неё споткнулся? Блестящая мысль, ничего не скажешь.

— Хорст, тебе бы всерьёз заняться своей манерой общения. — К Бёмеру подошёл Манфред Хаук, один из старейшин отдела. — От твоих ругательств всем вокруг только хуже. — Он положил ему руку на плечо и продолжил ровным голосом психотерапевта: — Тебе самому было бы неприятно. А теперь представь, что я сказал бы так: «Послушай, я только что налетел на твою мусорную корзину — ты, очевидно, оставил её здесь по рассеянности. Не будешь ли так любезен помочь мне собрать?» Скажи честно: как бы ты тогда себя почувствовал?

Бёмер уставился на Хаука так, словно тот окончательно лишился рассудка. После напряжённой паузы он буркнул:

— Как будто меня только что поимели.

Коридор взорвался хохотом. Даже сам Бёмер, проходя мимо Макса обратно в кабинет, не сумел сдержать ухмылки.

Через полчаса они решили, что на сегодня довольно.

По дороге к своей квартире в Унтербильке Макс ещё раз прокрутил в голове события дня.

Странное появление Пассека в управлении, сбивчивый рассказ, море крови в спальне Дагмар Мартини… Как всё это связать воедино? Действительно ли там совершилось убийство? А если да — куда делось тело и как убийца ухитрился незаметно вынести его из квартиры? Даже ночью улицы в этом районе редко бывают совсем безлюдными. И какую же роль играл во всей этой истории сам Пассек?

Макс спустился в подземный гараж, поставил свой «Пассат CC» на привычное место и поднялся лифтом на верхний этаж четырёхэтажного дома. В прихожей семидесятиметровой квартиры бросил ключи на комод и прошёл на кухню. За несколько часов во рту у него не было ни капли, и холодное пиво сейчас казалось настоящим блаженством.

Осушив бутылку, он ушёл в ванную и разделся. Ему хотелось смыть с себя этот день, прежде чем ехать к Кирстен.

Опершись ладонями о край раковины, Макс вгляделся в своё отражение. Голубые глаза смотрели устало, а тёмно-русым волосам, как он с досадой отметил, не помешал бы визит к парикмахеру: от модной короткой стрижки не осталось и следа.

Под душем он закрыл глаза и отдался ощущению тугих струй, бьющих по коже.

Кирстен. С годами он научился различать тончайшие оттенки её голоса и безошибочно угадывать по ним настроение сестры. Днём по телефону она держалась нарочито бодро — и всё же Макс уловил: что-то её гнетёт. Вероятно, снова накатила тоска по Яну.

И хотя сестра была самым близким человеком в его жизни, всерьёз сердиться на Яна Макс не мог. Тот после расставания со слезами признался, что по-прежнему любит Кирстен, но попросту не находит в себе сил жить с ней.

Для сестры этот разрыв стал самым тяжким ударом после той самой аварии, когда пьяный водитель сбил её с велосипеда и навсегда усадил в инвалидное кресло. Перелом четвёртого грудного позвонка, повреждение спинного мозга. Ей тогда было восемь. Он и теперь помнил выражение её детского лица в тот миг, когда после экстренной операции до неё дошло, что бегать она больше, скорее всего, не будет никогда.

Макс выключил воду и растёрся полотенцем. Ему не терпелось увидеть сестру, хотя в последний раз он заходил к ней всего пять дней назад.

Кирстен тоже жила в Унтербильке — и это, наряду с удобными местами для пробежек, стало для Макса главным доводом перебраться именно сюда. Бег был для него не просто идеальным противовесом работе, а без малого жизненной философией. Не реже трёх раз в неделю он надевал кроссовки и наматывал круги по небольшому парку и вдоль рейнской набережной. Стоило заболеть или по какой-нибудь иной причине пропустить несколько дней — и он тут же начинал чувствовать себя не в своей тарелке.

Залитая светом квартира Кирстен располагалась на первом этаже трёхквартирного дома. Едва Макс прикрыл за собой дверь, сестра раскинула навстречу ему руки.

— Привет, братишка. Иди сюда, обними меня как следует.

Он наклонился и долго не выпускал её из объятий. Когда они отстранились, Кирстен посмотрела на него с лукавой искоркой в глазах.

— Ну что, переловил всех негодяев, за которыми гонялся?

Макс пожал плечами и выдавил улыбку — хотя перед глазами тотчас же снова возник окровавленный Пассек.

— Разумеется. Ты же знаешь: против меня у преступников нет ни единого шанса.

— Тогда ты, должно быть, голоден как волк. Идём, всё уже готово.