постами и не выпустит курьеров? Плевать. Мы заставим весь город прийти к нам.

Глава 4

Я стоял у окна и думал о том, как устроены города. Любые города, в любом мире. Люди приходят туда, где им хорошо. Где вкусно, весело, интересно. Где можно забыть о серых буднях и почувствовать себя живым.

Белозёров хочет задушить нас блокадой? Пусть попробует задушить праздник.

Я развернулся и шагнул к столу, где лежала карта города. Отодвинул кружки, смахнул крошки и ткнул пальцем в Слободку.

— Смотрите сюда, — сказал я, и что-то в моём голосе заставило всех подобраться. — Мы думаем как осаждённые. Сидим в крепости, считаем запасы, гадаем, как долго продержимся. А надо думать иначе.

Я взял карандаш и начал чертить прямо на карте. Заштриховал центр Слободки — большой квадрат вокруг трактира.

— Белозёров ставит заставы на границах. Хорошо. Пусть ставит. Мы не будем возить еду к людям. Мы сделаем так, что люди сами придут к нам за едой.

Щука нахмурился.

— Как это — сами придут?

— А вот так.

Я обвёл заштрихованный квадрат ещё раз.

— Мы превращаем Слободку в место, куда хочется прийти. Не просто район с трактиром, а целый квартал развлечений. Ярмарка, которая работает каждый вечер. Ночной рынок, где можно поесть, выпить, поглазеть на фокусников, купить безделушку, послушать музыку. Праздник, который никогда не заканчивается.

Ярослав подался вперёд, глаза его загорелись.

— Как в столице на Масленицу?

— Лучше. В сто раз лучше. Потому что у нас это будет каждый день.

Я начал рисовать линии, расходящиеся от трактира как лучи.

— Вот здесь — сердце, мой трактир. От него идут улицы. На каждой — свои ряды. Здесь еда, здесь ремесленники, здесь площадка для скоморохов и музыкантов. Человек заходит в Слободку — и пропадает на весь вечер. Идёт от ряда к ряду, от лотка к лотку, ест, пьёт, смеётся, тратит деньги. А когда выходит — уже ночь, карманы пустые, и на лице улыбка до ушей.

Угрюмый почесал затылок.

— Ярмарка — это понятно, но чем мы их удивим? Пирогами да щами? Этого добра в городе навалом.

Я усмехнулся. Вот оно, самое вкусное.

— Нет. Никаких пирогов и щей. Еда, которой в этом городе не видел никто. Еда, от которой у людей крышу снесёт.

Я взял чистый лист и начал рисовать, объясняя на ходу.

— Бургеры. Мясная котлета из рубленого мяса, прожаренная на открытом огне до корочки. Кладётся между двумя половинками мягкой булки, сверху — ломоть сыра, который плавится от жара, кольца лука, солёный огурец для хруста. Всё это стекает соком, когда откусываешь. Сытно, вкусно, можно есть на ходу, не пачкая руки.

Щука сглотнул. У него аж кадык дёрнулся.

— Дальше. Колбаса в тесте на палочке. Берёшь копчёную колбаску, насаживаешь на деревянную шпажку, обмакиваешь в жидкое тесто и опускаешь в кипящее масло. Через минуту — золотистая хрустящая корочка снаружи, сочная колбаса внутри. Работяга купил, откусил на ходу, пошёл дальше. Руки чистые, брюхо полное.

Ярослав уже не просто слушал — он смотрел на меня так, будто видел что-то невероятное.

— Мясо на шпажках. Маленькие кусочки, насаженные на деревянные палочки, обжаренные в медово-чесночной глазури до карамельной корочки. Сладкое, солёное, острое — всё одновременно. Люди будут брать по пять штук за раз и возвращаться за добавкой.

Я перевёл дыхание и продолжил.

— Большие сковороды на открытом огне. Прямо на глазах у толпы повар бросает в раскалённое масло лапшу, овощи, тонко нарезанное мясо. Всё шипит, дымится, пахнет так, что слюна течёт. Через две минуты — готово, накладывают в миску, человек ест тут же, стоя, обжигаясь и причмокивая.

Михаил Игнатьевич смотрел на меня с выражением человека, который видит что-то новое и не может понять, нравится ему это или пугает.

Я отложил карандаш и посмотрел на них.

— И это только еда. А ещё — жареные орехи в меду, в бумажных кульках. Горячий сбитень и вино с пряностями, которые льются рекой. Холодный эль для тех, кто хочет освежиться. Сладкие пончики в меду. Всё это — на каждом шагу, на каждом углу. Человек идёт по улице, а запахи тянут его то туда, то сюда. Он не может остановиться, не может уйти. Потому что за каждым поворотом — что-то новое.

Мужики смотрели на меня, и я видел в их глазах самый настоящий голод, который бывает, когда слышишь о еде, которую хочется попробовать прямо сейчас.

— А атмосфера? — подал голос Ярослав. Он уже был со мной, я это чувствовал. — Ярмарка должна выглядеть особенно.

— Фонари и флажки, — ответил я. — Десятки, сотни масляных фонарей на верёвках, натянутых поперёк улиц. Когда стемнеет — вся Слободка будет светиться. Издалека, из серого города, люди будут видеть это сияние и идти на него как мотыльки на огонь. На перекрёстках — железные бочки с углями, чтобы можно было погреть руки. Зима, холод, а у нас — тепло, свет, музыка, еда.

Я обвёл взглядом комнату.

— Город Белозёрова — это серость, скука, дорогие трактиры с пресной едой. А Слободка — это праздник. Куда пойдёт человек после работы всей семьёй? Туда, где дорого и скучно, или туда, где весело и вкусно?

Щука кивнул. На лице его расползалась улыбка. Он уже предвкушал большие деньги.

— Ты хочешь переманить весь город, — сказал он. — Всех, кто тратит деньги в трактирах и кабаках Белозёрова.

— Именно. Они будут приходить к нам сами. Через его заставы и он не сможет брать с них пошлину, потому что это не товар, а люди. Горожане, которые идут поужинать. Попробует обложить их дорожной пошлиной — город поднимет его на вилы за такие поборы.

Ратибор, молчавший всё это время, задумчиво произнёс:

— Ты хочешь ударить его по карману. Высосать деньги из города в Слободку.

— Да. Мы будем богатеть с каждым днём. И чем больше он будет злиться — тем меньше сможет сделать. Потому что люди сами голосуют ногами и деньгами и никакой посадник, никакой Ревизор не заставит их ходить туда, где хуже.

Я положил ладони на стол и наклонился вперёд.

— Мы не просто выживем. Мы победим. Превратим Слободку в золотое дно, куда стекаются все деньги города, а Белозёров будет сидеть за своими заставами и смотреть, как его империя рассыпается в пыль.

Щука поднял руку, и я