у меня в голове звучали слова проклятого психотерапевта: Ты должен бросить якорь и зацепиться за что-нибудь, прежде чем менять направление. Так и не бросив пресловутый якорь, я вызвал настоящую лавину на похоронах матери.

Из-за огромного количества выпитого тем вечером и искреннего желания стереть из памяти случившееся я помню только фрагменты того, что произошло между мной и Адамом. И те, что в голове задержались, я бы хотел забыть.

Дело было в доме Адама. Мы оба пили, но захмелел только я. Открыл рот и глупо пошутил насчет того, что три пятых нашей семьи мертвы и лежат в земле, а затем перешел на Адама (хотя он молчал) и обвинил его в том, что он думает, будто Кайл умер из-за меня. Онемев, Адам только покачал головой. Я продолжал: заорал во все горло и кинулся на него. Я ведь убил нашего брата. Мне хотелось знать, что он винит меня, нужно было это услышать. Адам же, напротив, потянулся ко мне, чтобы обнять. Моя дурная голова расценила это как угрозу. Я кое-как размахнулся и заехал ему в глаз.

Джоди и Бет одновременно вскрикнули. Где-то в другом измерении блюдо упало на пол и разбилось. Я размахнулся снова, на этот раз куда увереннее, и даже сквозь пьяный ступор почувствовал под костяшками твердую челюсть брата. А затем ощутил, как мне в лицо врезался его кулак; сила удара уронила меня на пол. Его крупная фигура – отцовская? – нависла надо мной в пелене слез.

Джоди помогла мне встать, а Бет, называя куском дерьма, велела катиться к черту из ее дома. Швырнув в стену стакан, я услышал, как в комнатах заплакали дети.

Джоди вывела меня в холодную ночь, твердо поддерживая за поясницу. Я шатался, словно от лихорадки. Она шептала мне на ухо, пока мы шли до машины, но слов я не помню (наверное, вообще ее не слушал). Точно так же вылетело из головы и возвращение в нашу квартиру.

Следующие две недели я провел словно на дне. Непрестанно думал о Кайле и дрожал под тяжестью собственной вины. С яростью одержимого я покрывал каракулями страницу за страницей и курил, как грузчик. Перестал менять одежду, хотя вне колледжа это больше не считалось артистичным.

Вина стала лужей, и я в ней тонул. Обычно при таком сравнении перед глазами встают машущие руки, а в ушах звучат крики о помощи… Не мой случай. Я тонул в горе с гротескным смирением, точно капитан, который непременно пойдет ко дну, привязанный к мачте корабля, уносящего жертву под воду. Меня охватила какая-то лихорадка, я не противился и провел в постели несколько дней – с мутными глазами, дрожавший, как камыш на ветру. Боялся, что Джоди меня бросит. Она этого не сделала, хотя моя депрессия утомила ее. Две недели спустя, когда я вернулся к подобию нормальности, мы оба чувствовали невысказанную усталость, точно некую недиагностированную болезнь.

После этого я не говорил с Адамом, пока много позже мы не переехали в Северный Лондон.

Порой мы приходим, порой уходим.

Глава 6

Раздался внезапный шелест, и лезвие солнечного луча полоснуло по глазам. Я застонал и перекатился туда, где спала Джоди, – ее сторона постели уже остыла.

– Объясни мне, – донесся голос жены из какой-то эфирной воронки. – Как это случилось?

Глупая, преступная часть меня была не в постели в нашем доме, но зависла в воздухе над блестящим озером; там была ночь, лунный свет сверкал на черной воде разрядами электричества. Пойманный в стоп-кадр, я задержал дыхание, ожидая леденящего погружения, которому не суждено было случиться. Голос Джоди – лишенный тела глас Божий – вернул меня в сознание.

Я кое-как разлепил один глаз и прищурился – в щель между шторами струился дневной свет. Джоди стояла в изножье кровати и держала в руках мои пижамные штаны.

– Доброе утро, – пробормотал я.

– Думаю, у тебя должно быть какое-то отличное объяснение всему этому. – Она встряхнула штаны обеими руками. – Они насквозь мокрые. Ковер в коридоре – тоже. Почему?

– Наверное, у меня был влажный сон. – Я опустил босые ноги на пол, и кожа пошла мурашками.

– Блестяще. Твои кроссовки у входной двери промерзли, – сказала она, смяв пижамные штаны и засунув их в корзину для грязного белья. – Можно подумать, что ты вчера участвовал в гонке на собачьих упряжках, а потом вернулся в кровать.

Я тут же вспомнил, как выбрался из дома и спустился к замерзшему озеру. Если бы не промокшие штанины, можно было бы счесть все это ярким сном. В прозаическом свете дня я понял, как неосторожен был ночью.

– Сколько времени? – спросил я, потирая глаза.

– Уже полдень.

– Почему ты не разбудила меня раньше?

– Пыталась час назад, но ты не просыпался. – Она исчезла в глубине гардероба, а через секунду появилась вновь, держа ворох одежды, которую предстояло разложить. Джоди бросила вещи на край кровати. – Оттащи стол в пустую комнату, ладно?

Грузчики не знали, где он должен стоять, и бросили его в верхнем коридоре.

– Еще разберись с коробками в подвале, если будет время. Я чувствую какую-то неустроенность…

Я вздохнул и пробормотал:

– Потому что мы еще не устроились.

– Помоги мне, ладно? – Она выбрала из вороха одежды блузку и поднесла ее к себе, поглядывая в зеркало на двери спальни. Я смотрел, как она скидывает футболку и переодевается. Ее темные волосы были заколоты, она сделала макияж.

– Куда ты?

– В колледж. Хочу узнать насчет перевода моих выдающихся баллов.

Это была единственная причина колебаний Джоди при переезде из Северного Лондона обратно в Штаты. Она училась – должна была стать доктором психологии к концу весеннего семестра – и заканчивала писать докторскую. Последнее, что ей было нужно, – потеря зачетов при переезде.

– Проблем быть не должно, но я хочу убедиться на всякий случай. Не думаю, что у меня хватит сил сдавать все заново. Скорее я все брошу. – Она заправила блузку в симпатичные черные слаксы и посмотрела на себя в зеркало.

– Ничего ты не бросишь.

– Может, стану барменом. Или стриптизершей.

– Прекрати. Все будет хорошо.

Застегнув верхнюю пуговицу блузки, Джоди подошла ко мне и чмокнула в лоб.

– Не забудь про коробки. И про стол.

– Ладно.

– Чао-какао, – сказала она и ушла.

Я с трудом перетащил стол в пустую комнату, из которой мы решили сделать кабинет. Внутри у стен стояла куча коробок. Шкаф ломился от одежды Джоди. Я убрал несколько коробок с дороги, протащил стол по ковру и поставил его у окна, смотревшего с торца дома. Из него виднелась черная вязь американских лиственниц, сбегавшая по холму