Недолго шумел табор. Старый бородатый цыган с серебряной серьгой в ухе сказал:

– А и верно, ромалэ, погостили на этой земле, и будет! Пора! Утром в дорогу!

К утру река поднялась, сначала почти незаметно, потом все решительнее и быстрее стала окружать полуостров излучины. Второпях, еще в полутьме цыгане собирали одеяла и попоны, складывали палатки, запрягали коней. Река нашла себе протоку перед кибитками, и лошадей выводили на сухое уже по колено в воде. Лодыпэ превратилось в остров.

Когда последняя кибитка со стариком ступила в протоку, что-то разладилось в наспех устроенной упряжи. Дедушка вошел в прибывающую воду, пытаясь справиться с неполадками. Молодые цыгане бросились было на помощь, но мутная серо-желтая вода уже пошла валом, быстро отвоевывая землю у островка, неся, как щепки, вывороченные с корнем деревья, швыряя и наталкивая их на застрявшую в воде кибитку. Гнедой тревожно заржал, на берегу отозвались другие лошади. Старик, поняв, что может погибнуть конь, большим кованым ножом перерубил постромки. Конь поплыл по протоке и ниже по течению выбрался на берег, где его тут же поймали под уздцы расторопные парни.

А старик отступил на островок, с каждой минутой становившийся все меньше, с покорным отчаянием наблюдая, как вода рушит и сносит его кибитку, и не ожидая уже спасения. На берегу молились и кричали цыганки, дети заливались плачем, мужчины метались по берегу, некоторые рисковали войти в бурлящую воду, но, понимая тщетность своих попыток, отступали назад.

Когда, в слезах, в горе и ужасе, все уже поверили в неизбежность гибели старика, выше по течению показалась лодка. В ней сидел молодой незнакомец, упорно и отчаянно работавший веслами. Цыгане напряженно притихли, слышны были только слова молитв. Вот лодка причалила к ставшему совсем крошечным островку, старик поймал рукой ее борт, тяжело перевалился через него, и крик восторга с берега вспорол тяжелый воздух тревоги и грядущей беды. Лодку несло течением, но молодой сильный гребец умело направлял ее к берегу, по которому бежали цыгане.

Вот уже на берегу все обнимают дедушку, прыгают счастливые ребятишки, у цыганок сквозь улыбки текут слезы облегчения. А Софья, плача и смеясь, целует спасителя:

– Авдеюшко! Авдеюшко, любимый мой!

Дорога бежала вперед, табор уходил в неведомую даль. Позади всех, на небольшом расстоянии, вели в поводу Буланку Авдей и Софья. Они разговаривали, иногда смеялись, полной грудью вдыхали чистый воздух начала осени. И запах легкой дорожной пыли был запахом цыганской воли.

Софья скоро освоилась в таборе. Как и все девушки, она была занята весь день. С утра вместе с сестрами и детьми уходила гадать и лечить хворых гаджéн (русских). Возвращались засветло, чтобы успеть приготовить еду на всех. А еще нужно было ходить за конями, стирать одежду, купать и кормить малышей, собирать травы, копать коренья, варить из них зелья и лекарства.

Очень быстро все в таборе поняли необыкновенную колдовскую силу молодой шувани (колдуньи).

Старая Павлина, давно уж не ходившая с другими цыганками, целыми днями грела у костра распухшие ноги и подолгу надрывно кашляла, вдыхая горький дым. Она радовалась больше всех. Она умела многое и поначалу хотела научить девушку своим колдовским приемам, однако быстро увидела, что подсказывать ей почти не приходится.

Как и все старики, Павлина спала мало. Софья тоже просыпалась до света. Это было их с Павлиной колдовское время: заговором они будили костер, не подбрасывая хвороста, не раздувая. И потом до самого солнца, пока не проснется табор, тихонько шептались у костра. Павлина показывала Софье травы, учила правильно сушить корешки. Софья рассказывала ей о своих снах.

А вот Авдей привыкал с трудом и иногда чувствовал растерянность. Он не понимал цыганского языка и не умел почти ничего из того, чем занимались цыганские мужчины и даже мальчишки.

Понимая трудности своего нового товарища, они старались помогать ему и объяснять премудрости шорной работы, особенности ковки металла, изготовления ножей, подков, железной и медной посуды. Ему было интересно, и он с удовольствием учился цыганскому ремеслу. А вечерами подолгу купался в холодной речной воде, очищая от сажи руки и лицо, отмываясь мыльным корнем. Потом сушил у костра одежду, стараясь подражать новым друзьям, которые могли ходить полураздетыми и в самые холодные, дождливые и ветреные дни.

Цыгане ели один раз в день – к вечеру, после работы, а утром пили травяной чай с сахаром, иногда с медом, иногда с сухарем или кусочком хлеба, а чаще пустой. Это тоже было непривычно, и в первое время Авдея мучили голодные спазмы, но понемногу он привыкал к скудному питанию.

По вечерам все сидели вокруг костра, разговаривали, пели «вечерние» песни.

Женщины укачивали маленьких детей, молодежь затевала игры с беготней и звонким смехом. При Авдее все старались говорить по-русски, но, забываясь, переходили на свой язык. Тогда Софья, усаживалась рядом с женихом и потихоньку вкратце переводила. Авдей любовался ее лицом, завораживающе красивым и загадочным в неровных бликах языков пламени. Он легко запоминал часто повторяемые цыганские слова, а то, что не мог понять, уточнял у невесты или у ребят.

Самым сложным было приспособиться к ночевкам на воздухе.

С раннего детства он вместе с отцом зимой обтирался по утрам снегом, а летом всегда подолгу плавал в реке и считал себя не боящимся холода. Но теперь ему очень недоставало теплой постели. Вспоминались мягкие перины, снилось, что его укрывает старый слуга, а он не может согреться и просит принести еще одно одеяло.

Но молодость брала свое: он улыбался, просыпаясь с мыслью о том, что сейчас увидит любимую.

В первый же вечер в таборе его оставили у костра со спасенным стариком Филином и вожаком табора Боженом.

– Что делать будешь? С нами останешься или погуляешь да домой вернёшься? – спросили его.

– Мне домой путь заказан, – с дрожью в голосе ответил парень. – И Софьюшку не брошу.

Таборные

Ранними утрами гудел жаркий самовар, девушки заваривали чай из лесных трав и сушеных ягод, наливали в кружки мужчинам, торопившимся в город на заработки – лудить тазы и кастрюли, точить топоры и косы. Женщины собирались идти гадать и просить хлеба.

Вскоре просыпались дети, затевали игры. Матери и старшие сестры покрикивали на них, становилось шумно и пестро.

Цыганки в утренние часы не ели, а только выпивали по кружке травяного чая с маленьким кусочком сахара. И лишь кормящие матери с младенцами позволяли себе съесть немного хлеба.

Старшие ребятишки шли своей компанией, отдельно от матерей. Их целью был городской рынок, где за песни и пляски подавали кусок хлеба, яблочко или даже пряник, наливали кружку кваса, сбитня или сахарной воды. Торговки были щедры, не только из жалости к босым зимой и летом оборвышам, а потому, что цыганята своими песнями привлекали к их лавкам городских зевак.

Иногда дети бежали на вокзал. Там дамы в красивых платьях и господа в цилиндрах и перчатках разглядывали их с любопытством, как зверят в зверинце, и за веселую песенку бросали монетку. Однако городские жандармы, опекавшие вокзал, увидев цыганят среди праздной толпы, среди торопливых пассажиров с узлами и саквояжами, приходили в ярость. Да не просто ругались: могли и нагайкой огреть.

Совсем иначе те же жандармы оценивали появление цыганят на рынке: если и покрикивали на них, если и хватались, свирепо вытаращив глаза, за шашку, и даже наполовину вытаскивали ее из ножен, то почти никогда никого не били, не таскали за волосы, не хлестали нагайкой. Там цыгане были привычными, почти своими. Если и случалось, что кто из крестьян или городских зевак, обнаружив пропажу кошелька, кричал, что, мол, цыгане вытащили, полицейский мог одернуть и самого страдальца: рот не разевай, карманы не подставляй!

Местных воришек, промышляющих тут и зимой и летом, шныряло меж прилавками полно. Жандармы знали их в лицо, но по большей части не обращали внимания. Иной раз предупреждали:

– Эй, Митька! Вишь, вон господин в шубе? Я за него ответствую! Тронешь – сидеть тебе в каталажке! Понятно, харя немытая? И Прошке скажи!

Или, переходя неспешно за дамой в кружевах, цыкали на присматривающегося к ней шаромыгу:

– Ну-ка, пшёл! Не твое!

Воришки благоволили цыганятам, иногда покупали для них