края прорех острым ножом, Алек подошел к ней своей кривой неуклюжей походкой, торопясь настолько, насколько у него это получалось, и стал горячо просить о чем-то.

Не сразу разобрала она его путаную речь. Мальчик звал ее с собой к берегу. Она взяла его за руку, помогая передвигаться, и они вместе пошли туда, куда он тянул ее, вдоль реки, не по тропе, а продираясь через густой прибрежный кустарник.

Когда Софья пыталась направить Алека более легким путем, он сопротивлялся и мотал головой.

Вскоре в кустах послышались непонятные звуки – будто тяжелое дыхание, пыхтение, шуршание. А затем сквозь ветви кустарников стало видно что-то большое, сероватое с рыжиной, какого-то зверя. Алек крепче вцепился в руку Софьи, призывно оглядываясь на нее. Когда они приблизились, животное – это был молодой олень – заметалось, тяжело дыша, однако не убежало.

Софья велела Алеку остановиться, а сама приблизилась к олененку. Задней ногой он запутался в небольшом обрывке старой рыболовной сети, затянувшейся петлей выше копытца, а другим краем зацепившейся за обломок кривого корня, торчащего из травы. Софья хотела позвать ребят, но, оглянувшись на Алека, решила сама освободить несчастное животное. Ведь цыганские парни увидели бы в олене скорее легкую добычу, чем несчастное живое существо, которому нужно помочь. Мальчишка смотрел на Софью с мольбой и надеждой.

Выбившись из сил, олененок перестал дергаться; когда она приблизилась, упал и, видимо, смирился с судьбой. Софья, опустившись на колени, крепко ухватила его за ногу. Он задышал, высунув язык, как собака, но не шевельнулся. Ниже впившейся в кожу прочной веревочки сети, над самым копытцем, нога распухла и была горячей. Шепча тихонько молитву лошадиным покровителям, святым Фролу и Лавру, Софья кое-как подцепила веревочку кончиком ножа. Непросто было разрезать ее, не повредив кожу, но все же, с большим трудом и осторожностью, Софья сумела сделать это.

Когда она поднялась, олень все еще неподвижно лежал на траве. Алек восторженно закричал, зверь вскочил и большими прыжками унесся сквозь заросли. Обрывок сети остался в руке Софьи. Мальчик взял его, рассмотрел и спрятал к себе за пазуху.

Возвращаясь в табор, Софья расспрашивала парнишку, откуда он знал об олене: ведь далеко от костров табора один он не отходил никогда. Алек отвечал:

– Он звал меня.

У палаток встревоженная мать стала расспрашивать, куда ходили. Но Софья поняла, что Алек не хочет рассказывать о происшествии. Наверняка им стали бы пенять, что вкусное мясо не попало в котел. Она сказала, что были на берегу, собирали пестрые камешки для гадания. Алек смотрел на нее с благодарностью. Обрывок сети он сжег в костре и тщательно разворошил пепел.

В другой раз мальчишка стал проситься со старшим братом в лес, проверять силки. Тот не хотел брать – Алек ходил плохо и медленно, – но Софья уговорила, да и Лога вступился: пусть погуляет братишка! Что он все время у костра да у костра! Надо и ему больные ножки размять. Анфим согласился, только если Лога с ними пойдет. Старший быстро ушел вперед, а Лога с братишкой шли медленнее, и Алек все время тянул в сторону.

– Куда ты, куда? – спрашивал Дьячок, а парнишка показывал рукой вглубь леса.

– Туда, туда!

На полянке у старой березы под корнями в силке трепыхалась ушастая сова. Алек сам освободил ее, упав рядом на колени. Однако она и не думала улетать. Набожный и милосердный, старший брат с умилением смотрел, как младший осторожно расправляет птице перья и бережно складывает крылья.

– Ты отпусти ее! – попросил Лога, и Алек ответил:

– Я ее не держу. Она не может лететь.

– Повредилась?

– Нет. Она пить очень хочет. Вон там лужица, видишь? Напоить ее надо. Она давно здесь. Плохо ей.

Лога намочил в прозрачной лесной лужице конец своего кушака и выжал немного водицы в ловко раскрытый Алеком клюв. После второй порции совушка стала встряхиваться и осторожно распускать крылья над ладонями мальчика, но улетать не торопилась.

В лесу послышался посвист Анфима, зовущего братьев. Лога отозвался звонким переливом. Алек оглянулся на него тревожно:

– Сову же не едят?

– Не едят. Она мышей ловит, ее есть противно. Только уж если совсем нечего.

Мальчик успокоенно заулыбался.

Анфим подошел почти неслышно, но сова сразу повернула голову в его сторону, защелкала клювом и раскинула пестрые крылья. Алек склонился над ней и прикрыл рукой, оберегая от охотника. Анфим показал свою добычу: четырех куропаток и рябчика, притороченных к поясу. А о сове сказал:

– Добыча ваша нестоящая. Разве собакам отдать.

Алек с трудом встал на ноги и поднял сову над головой:

– Лети, совушка, подружка моя! Еще увидимся!

Птица несколько раз взмахнула крыльями, тяжело оторвалась от рук своего благодетеля и сначала полетела снижаясь, но потом в несколько сильных взмахов поднялась и исчезла за деревьями. Анфим оглянулся на братьев:

– Ну, вот как с вами на охоту идти? В игрушки играете… Ладно этот, малой еще, но ты-то, Лога!

– На что тебе сова? – спросил Дьячок. – Пусть летает, мышей меньше будет. Давеча, вон, просвирки-то погрызли…

– Вот то-то, что с совы вашей толку нет, – отвечал старший брат.

Он взял Алека под мышки, поднял на валежину и подставил ему спину:

– Полезай, брат! А то с тобой до ночи не дойдем к табору. Э, да в тебе весу, как в той сове!

Софья с Терезкой и Патринкой встретили братьев на опушке. Девушки копали и складывали в мешок сладкие корешки медовой огнецветки. За спиной Терезки в теплой шалюшке дремал ребенок.

– А у меня вот тоже дитенок за спиной! – весело закричал Анфим. Смеясь и перешучиваясь, веселой компанией отправились к табору.

Только когда девушки принялись щипать и потрошить охотничью добычу, погрустневший Алек сказал так, что слышала только Софья:

– Я их есть не буду… Они живые были.

Софья обняла его и зашептала на ушко:

– Миленький мой! Ты ведь знаешь – вокруг нас всё так! Если бы рябчик в силок не попался, его бы ястреб поймал. Волк овечку ест, лисица мышку ловит. По-другому они не могут! Господь их такими создал! И нас Господь создал так. Дороги наши дальние, на одной траве не проживешь! А тебе и подавно кушать надо: хворый ты, ножки худые!

Алек со слезами побрел к брату:

– Лога, зачем Господь велел нам мясо кушать? Я не хочу! Я птиц и зверей жалею!

Лога, помолчав, серьезно ответил:

– На Петровский пост я тоже мяса не ел… Да и не было у нас, помнишь? А сейчас поста нет, можно… Пока здесь стоим, на хлебушке, на корешках да на травах продержимся… А пойдем – тяжело будет.

Но с той поры Алек не ел ни похлебку из птицы, ни мясо, как его ни уговаривали. Иногда мог покушать немного рыбы, если кому-то удавалось ее поймать в быстрой речке.

Софья специально чистила для него печенные в костре корешки огнецветки, размышляя над его странностями и при этом любя его всей душой.

– Вот братовья у меня! – посмеивался Анфим. – Дьячок да монашек!

В ночь перед смертью отца Алек не спал, сидел у костра, не сводя глаз с раскаленных углей и бормоча что-то себе под нос. Молиться, как Лога, он не умел, но в его бормотании слышались просьбы к кому-то неведомому, с кем он будто бы был знаком.

К утру, за несколько минут до того, как, будя табор, закричала, заголосила в палатке мать, он встал и, закрыв лицо руками с тонкими, худыми пальцами, тихонько заплакал.

Отца отпевал Лога, как умел, как помнил виденное за небольшой срок прожитой жизни.

Цыгане слушали серьезно, подпевали, крестились, иногда невпопад, поправляли неумелое троеперстие детям.

У женщин по щекам катились слезы: хороший человек был Артюх, пожил не шибко много, а добра людям много сделал… Софья обнимала всхлипывающего Алека. А когда все были готовы в путь и братья усадили его на задок телеги, он попросил:

– Ты, Софьюшка, за моей кибиткой иди. Я буду тебе батюшкину душеньку на небе казать. Я ее вижу. А мама не видит.

Цыганята

Зима в том году на удивление не была сурова. Снег падал и таял. Ветви деревьев роняли ледяные капли. Цыганки месили