бородой, низкорослый, как карлик с длинными руками, закричал:

– А ну, пляши, черноголовые! Вишь, баре приехали! Слышь, звон-то! Это денежки у нас по карманам звенят! Щас вам насыплю!

Другой, чёрный, худой, в шапке из кошки, отвечал:

– Ты им только вошей насыпать можешь, у тебя богато… Да у них, поди, своих хватает!

Двое или трое засмеялись в ответ, остальные даже не оглянулись.

– Эй! – закричали цыгане караульщикам. – Стойте! Остановите, хоть водой их напоим!

– Нет! – отвечал старшой. – Не время! За селом остановим.

Но молодой караульщик на гнедом мерине, уставший от долгого пути, спросил:

– Вода-то холодная?

– Холодная, чистая, родниковая!

Старшой поглядел на него, махнул рукой:

– Стой!

Каторжники садились, даже не сойдя с дороги, некоторые падали на землю, кто навзничь, кто на живот.

Цыганки с ведрами и ковшами начали торопливый обход, первому поднесли молодому караульщику, спросили:

– В Сибирь гоните? За что их?

Он кивнул нехотя, принимая ковш, сказал:

– С самой Варшавы идут. Разные есть – воры, разбойники, душегубцы… А больше таких, кто хотел у царя урвать да свою правду насадить…

Софья увидела Алека в самой гуще каторжан. Чтобы просвирки не крошились, он откусывал по кусочку зубами и клал в рот очередному кандальнику, приговаривая:

– Вот… Хлебушек Господень… Просвирочка… Помолись, православный, и я за тебя помолюсь… Умалит Господь твои страдания…

Каторжники брали без брезгливости, кланялись ребенку, крестились и долго жевали или катали кусочек в беззубом рту.

«Он же дитя малое, – думала Софья, – как ему такое умудрение… От Господа!»

И вдруг увидела, как Алек снимает свой деревянный резной крестик на кожаном шнурке и надевает его на шею самого тощего и страшного каторжника, всего какого-то синего, сгорбленного, над подбородком которого свисал из-под верхней губы желтый, наполовину отгнивший зуб, под глазами мешки кожи, будто мятая пергаментная бумага, на мосластых, морщинистых, багровых руках толстые, серо-желтые, кривые, шершавые когти вместо человеческих ногтей. Увидела, как несчастный крестится своей страшной трясущейся рукой, услышала, как он хрипло бормочет слова благодарности. А Алек его благословляет, будто священник.

Когда, раздав свое подаяние, мальчик сквозь толпу каторжан возвращался в табор, те падали перед ним на колени и склоняли головы к земле.

Хутор

Мы с бабушкой сидим на кухне, на ее кушетке, покрытой бараньей шубой. Она негромко поет мне старинную песню про черные глаза, про молодость и красоту.

– Бабушка, – спрашиваю я, – это про тебя песня?

Бабушка смеется, одной рукой прижимая к себе мою голову.

– Бабушка, – продолжаю приставать я, – ты же красавица была? Почему я на тебя не похожа?

– Как же не похожа? – говорит бабушка уже серьезно. – Ты вся в меня. – И понижает голос почти до шепота: – Я вот что тебе скажу: ты – это я и есть. Только молоденькая.

Закипает чайник, бабушка поднимается и отходит к плите. А я в полном недоумении размышляю над ее словами.

Мы пьем чай из красивых тонких чашек, которые она привезла маме в подарок, она подсыпает мне сахар и продолжает разговор:

– Глазки твои светлые, так ведь мой муж, твоего папки батюшка, он русским был.

Вот стояли мы на большой реке. Берег обрывистый, крутой. Дожди пошли, да такие проливные!

В дожди цыганам совсем плохо: все попоны промокли, одеяла промокли, одежды сухой нет… Дороги раскисли, размокли… а земля там такая, что конь копыта не вытащит…

Вода высокая стала, бурная, мутная. Мы с сестрами ходили по воду далеко, там в лесу родничок из земли бил. А ребята коней поить еще дальше водили, где берег не такой крутой. Костер разжечь уж так тяжело! Бабушка Софья под юбками держала завернутые в тряпицу смолистые стружки и бересту. Ее огонь лучше всех слушался.

Навес сделали на пригорке, где посуше. А дождь достает!

Ничего нет хуже, чем спать в мокрых юбках! Утром все сердитые, злые, дети плачут, кричат…

Мы с сестрой Зорюшкой захворали. Она совсем слегла, огнем горит, дрожит вся, и плакать сил нет. Я еще держалась. Бабушки к нам детей не допускали. Лечили нас горячими отварами, лесными травами, молитвой да заговорами.

Вот сижу у костра, огонь берегу, лицо горит, а сама мерзну, трясусь. Слышу, брат кричит:

– Гави́тко (крестьянин) едет!

Шлеп-шлеп копытами по грязи, подскакал парень на рыжем мерине, здоровый такой, косая сажень в плечах. Рубаха мокрая, на голове картуз мокрый, из-под него кудри мокрые, рыжие. И лошадка у него крупная, широкогрудая, гривастая, не чета нашим. Бегут к нему ребятишки, смеются: рыжий на рыжем прискакал! Говорит парень:

– Давайте, цыгане, ко мне на хутор, на мое подворье детей и старух увезем. Хоть на сеновале укроются.

Поклонилась ему бабушка Софья:

– Спасибо, родной. У нас вот две девушки хворают, ты лучше их забери. Им в тепло надо.

– Да что там: поехали все!

Обрадовались мы, собрались быстро, малышей на руки, старшие вперед нас бегут.

Сарай у него большой, в одном углу печурка, другой конец до самого верха сеном забит. Хозяин – Лукой звали – сам печурку растопил, сухие рядна и тканые дорожки принес из избы, детям молока горячего. Пришли братья его, оба такие же крупные, рыжие, жены их – тихие, неслышные. Пришла старая мать, седая, строгая, неулыбчивая. Мы прямо оробели. Говорю ей:

– Не гневайся, матушка, мы плохого не сделаем!

– Да что ты, – отвечает, – я не сержусь. Знаю, каково в мокреть без крыши над головой! Вы только с огнем не балуйте.

Вот согреваемся, одежду сушить повесили, ребятишки сытые, спят в тепле – как хорошо! Кажется, ничего лучше в жизни не бывает!

Наутро, смотрю, сестра поднялась, улыбается. А мне, наоборот, за ночь хуже стало. Голову поднять сил нет.

Весь день лежала, плакала, а Бога благодарила, что в тепле и сухости. Бабушка Софья от меня не отходила, заговаривала, травяным отваром поила. Наши утром рано поднялись, пошли хозяину помочь коней перековать.

Возвращаются под вечер, радостные, довольные, голоса веселые, и у ребят, и у хозяина. Девушки им чаю с сушеными яблоками налили, бабушка лепешек напекла на печке, хозяйка каши, а детям яичек принесла. Меня покушать уговаривают, а я не могу – в глазах все плывет, качается… На другой день хозяйка для меня курочку зарубила, принесла горячей юшки, я через силу три глотка сделала – нет, не могу ни есть, ни пить.

Хозяин пришел, смотрит на меня. Мне бы встать, а сил нет… Разговоры слышу, а о чем – не понимаю.

Ночь пришла, совсем худо, думала: последний мой час… А дождь по крыше все стучит!

Но вот наутро солнышко выглянуло. Да такое яркое, веселое! И я живая! Так встать хочется, выйти на вольное – не получается. Только приподняться смогла…

Еще день прожили у хозяев, пока не просохло все. Собираться надо. До зимы к морю выбраться успеть. А я встать все не могу. Сестры вокруг меня суетятся, бабушку просят: пошепчи еще!

– Все, – говорит, – что могла, сделала. Теперь только на Дэвло надеяться надо.

Приходят старая хозяйка с молодым хозяином, говорят:

– Оставьте здесь девушку. Помрет ведь дорогой. Мы ее выходим, она вас догонит потом…

Все вокруг меня собрались, весь табор. Кто мне волосы гладит, кто целует, кто за руку держит. Посидели-посидели да и ушли.

Вечером Лука перенес меня в избу, в чистую горенку.

Сколько дней я не поднималась – не знаю. Ухаживали за мной и старуха, и молодые хозяюшки, Дуня с Агашей. Наконец смогла я выйти, с крылечка спуститься. А крыльцо у них высокое, с подклетом. Сижу на нижней ступеньке, думаю: как же обратно в дом-то вернуться… Вышла Агашенька, села рядом, говорит тихонько:

– Ну что, скоро уйдешь от нас? Оставайся, подруженька, полюбили мы тебя все!

– Агашенька, милая! Спасибо тебе на добром слове! Не знаю, как быть мне. Табор догонять – куда! Вот с крыльца сошла, а обратно – сил нет! И остаться не могу, моя жизнь – дорога.

Вечером ужинать позвали. В первый раз я с хозяевами за стол села, а то все не могла. Смотрят на меня все ласково, а старая разговор завела про какого-то купца, что на цыганке женился, а потом про скотогона, который откуда-то привез себе черную женку. Поп