В селе, у которого в этот раз остановились цыгане, народ был не то чтобы очень щедр, но и не жаден. Мужчинам удалось хорошо заработать лужением медной и железной посуды. Перед началом поста решили порадовать цыганят. Софья с Гутей и Терезкой вызвались съездить за гостинцами. Корней запряг лошадку. Домой возвратились к вечеру.

Подъезжая, слышали, как играют громкоголосые ребятишки. Хороший знак: тишина могла означать беду или тяжелую болезнь кого-то из таборных.

Детям недалеко от лодынэ играть разрешалось, и старшие отвечали за младших.

Вместе с детьми бегали собаки, несколько серых и рыжих лохматых псов, понимавших каждое слово, каждое движение, каждый незначительный жест своих маленьких друзей и беспрекословно подчинявшиеся старшим. Собакам не нужна была привязь. Они всегда были рядом с кибитками и шатрами. Они прекрасно знали, когда им позволялось сопровождать хозяев, а когда нужно оставаться на месте для охраны табора, когда следовало проявить настороженность или даже злобу, а когда нужно быть покладистыми и ласковыми.

Одна собака, темно-серая, с густым пышным воротом вокруг могучей шеи, отличалась крупным ростом и мощью. Ее и звали Бэ́рги (гора). Артюх выменял ее у пастухов маленьким щенком. На кованные стальные стремена выменял и не пожалел ни разу, хотя хорошие стремена были, казачьи.

Вымахала псина при добром хозяине с телка и была верной помощницей во всем: и в дороге, и в доме, и на охоте. Была у собаки необыкновенная особенность: она «пасла» детей. Стоило малышу отбежать подальше, как она вставала на пути, загораживала цыганенку дорогу, не пускала, порыкивала, толкала, заставляя вернуться.

С громким лаем бросились псы к девушкам, едва они появились за деревьями.

– Цыть! – закричала Софья своре. – Адáй амэ! (Это мы!)

Псы обрадованно замахали хвостами, подставляя лобастые головы под ее ладони. Дети, оставив игры, со всех сторон бежали к девушкам, прыгали, цеплялись чумазыми пальчиками за юбки.

Среди детей Софья заметила чужих мальчика и девочку. И хотя они были черноволосы и кареглазы, сразу распознала в них гаджен. Они, скорее всего, не говорили ни по-русски, ни по-цыгански, но Софья знала: малышам не обязательно знать язык, чтобы играть друг с другом; она помнила, как давным-давно маленький Мирон мгновенно подружился и увлеченно играл с названным братом, когда один ни слова не понимал по-русски, а другой так же ни слова по-цыгански.

Втянутые в общее движение, новые ребятишки тоже побежали навстречу Софье, но, когда она обнимала цыганят, держались в сторонке. Она подошла, сама обняла сначала мальчика, а потом девочку. В глазах их была и радость, и робость, и смущение.

На своих тонких ножках подковылял Алек, почти не подросший, но еще более похудевший. Он стал лучше ходить, но, когда дети бегали по двору, сидел рядом на чурбачке, участвуя в их забавах лишь глазами, улыбкой и звонким смехом.

Он подошел, доверчиво опираясь рукой о спину одной из собак, рыжей, а та, понимая, что мальчонка стоит на ногах некрепко и может упасть, словно бы вела его осторожно и не бойко, позволяя держаться цепким пальчикам за шерсть, только хвостом размахивала от души.

Неся короб с гостинцами, вошел Корней. Софья обернулась на его шаги, кивнула на короб:

– Достань там, Корнеюшко, башмачки для Алека.

Почти все дети бегали босыми, только у старших мальчишек, женихов, были сапожки, надеваемые не раньше сильных заморозков, на праздники или на базар, куда их брали отцы Но Алека, не имевшего возможности согреваться быстрым движением, как другие дети, Софья решила обуть в кожаные башмачки, специально заказанные у деревенского сапожника с расчетом на вырост и на портянку, когда похолодает.

Мальчишка радостно всплеснул руками:

– Ой, обувка! Ой! Спасибо тебе, Софьюшка, любушка моя!

Дети столпились рядом, шумно обсуждая новость. Девочки сбегали за водой и из ковша обмыли калеке ступни, а Патринка обтерла их своей фартушкой.

Новые ребятишки с таким же любопытством, как и остальные, рассматривали обновку, но все же держались несколько обособленно. Каждый из детей старался помочь, и, хотя делали они это неумело и неловко, толкаясь и мешая друг другу, в конце концов Алек встал на ноги в новых башмачках из хорошо выделанной серой кожи с плетеными красными завязками.

– Ой, Софьюшка, тепло ножкам! – тоненько пропел мальчишка и засмеялся.

Цыганята запрыгали и завизжали, радуясь, будто все они получили подарок.

Корней поставил короб на чурбачок, раскрыл и стал раздавать ребятне сладкие сухари, лепешки, куски сахара, изюм, сушеные яблоки и сливы. Весь табор столпился вокруг. Старухи, обсуждая Алекову обновку, восхищенно качали головами и прицокивали языками. Кто-то запел, Алек первым подхватил песню, его поддержали другие, и почти сразу в песню влилось все таборное общество.

Пылал костер, девушки ставили самовар.

Евсей и Патринка с двух сторон поддерживали Алека под руки, заставляя его приплясывать в такт гитаре. А он старался, как мог, притопывал неловкими ногами в новых башмачках, напевая и покачивая кудрявой головой.

Это был хор спевшийся, в который легко вливались новые певцы и певицы, порой едва научившись ходить, но наделенные Божьим даром, как их отцы, матери, братья и сестры, и ни один не портил песню неумелой нотой.

Звонко пели гитары, рассыпался ритмичный перезвон бубнов. Далеко разносились наполненные, сильные и глубокие голоса.

Сельчане останавливались, бросали ухваты, топоры и вилы, прислушиваясь: цыгане распелись! Спрашивали друг друга:

– Чего это они? Праздника никакого нет, а у них веселье! Вот же непутевые! – но слушали, остановившись, бросив работу.

Софья спросила, откуда не цыганские ребятишки в таборе. Ей сказали, что в деревне не нашлось места для двух сирот, татарчат Джамили и Джамиля. Мать их, пришлая татарка Фатима, жила с детьми в избушке-развалюшке на краю села, была всё на поденной работе, за чужим скотом ходила. Едва показывалось солнышко, бежала на другой конец села, доила коров, выгоняла скотину, принималась чистить стайки и убирать скотный двор. И так до вечера, пока не придет стадо и не пройдет вечерняя дойка.

Скота больше всех держал трактирщик, у него она и работала.

Вырвался из загона разъяренный бык, пропорол рогом шею лошади, попавшейся на пути, перевернул телегу, растоптал поросенка и понесся по улице в поисках новых жертв. Фатима увидела издалека, схватила палку и бросилась наперерез зверюге. Быка загнать сумела, но сама из боя вышла истекающей кровью, упала у ворот трактирщикова дома и уж не поднялась.

Сельчане похоронили ее не по своему обычаю, не по мусульманскому, а как Бог на душу положил, в сторонке от кладбищенской ограды. Отметили могилу не крестом, а большим камнем, на котором написали ее имя и дату смерти, потому что дату ее рождения никто не знал.

Если бы священник окрестил сироток, кто-то из сельчан может и взял бы их в семью. Но он отказался – басурмане, мол. А некрещеных никто подобрать не захотел. К церкви, милостыню просить, их не подпускали, гнали подальше. Вот они и прибились к табору, увязавшись за цыганятами.

Софья знала: скоро они будут бойко болтать на языке цыган. И свои забудут, откуда они в таборе, а уж из чужих никто и не догадается, что ребятишки иной крови.

Алек всегда оставался в таборе вместе со старухами да хворым отцом, пока тот был жив.

Однажды он попросил ее принести побольше просвирок, не из церквушки у реки, куда иногда заходили цыгане, а из большого пятиглавого храма на горе.

Привыкшая к чудачествам больного мальчишки, Софья даже не спросила зачем. Ранним утром побежала в храм и отстояла заутреню. Мальчик ждал ее. Увидел издали, поднялся на слабые ножки и, покачиваясь, пошел навстречу.

– Вот просвирки тебе, Алек, – обнимая его, говорила Софья, – ну, помолись да покушай.

– Это не мне, – ответил он. – Это болящим в железах, милая моя Софьюшка.

Софьино недоумение развеялось, только когда по дороге мимо стоявшего на отшибе цыганского подворья, медленно, вызвякивая кандалами свою нехитрую тоскливую мелодию, потащился по дороге нестройный, разбродный кагал каторжников с верховыми караульщиками по сторонам. Позади ехали на телегах какие-то женщины и дети.

Изможденные, бледные, с ввалившимися щеками, и, казалось, ненавидевшие всё вокруг, каторжники смотрели на цыган без улыбок, без обычного веселья встречных прохожих. Унылость и отчаяние словно висели в воздухе над этим печальным строем. Только один, заросший бурой