фрагменты некоторых из них, о возвращении домой, пропитанный кровью, но всегда победоносным для моего короля, который был другом.

Она должна понять, как я родился и рос для битв. Моя мать была закаленной в боях воином, возглавлявшим наш двор, и во время битвы с оборотнями я родился в крови и смерти. Это было все, что я знал. Наши костры ярко горели, и вокруг них мы рассказывали истории о наших победах.

Я был так счастлив и уверен на своем пути, пока однажды ночью все не изменилось.

Грязь, скользящая под ногами, глушит звук моих ботинок, мои кожаные доспехи покрыты ею и кровью от сегодняшней победы. Мы захватили и освободили еще одну деревню от бродячих дикарей. Костры наших воинов освещают ночное небо по периметру, а наши палатки разбиты на ночь, чтобы мы могли отдохнуть, искупаться и поесть, прежде чем отправимся в следующую деревню, чтобы выиграть еще одно сражение. Мы не вернемся к нашему королю более двенадцати лун, пока не освободим деревни в нашем секторе. Мы вернемся с победой. Мы всегда так делаем.

— Капитан, — приветствует проходящий мимо воин, ударяя себя в грудь. Я повторяю действие, которое является знаком уважения.

Сейчас в деревне тихо, жители целы и невредимы благодаря нам. Их маленькие хижины и жилища построены близко друг к другу по кругу с колодцем и костром посередине. Обычно я выматываюсь после битвы и планирую следующую. Мой брат Артур говорит, что я слишком много работаю, но я хочу проявить себя перед моим королем. В конце концов, он дал мне этот шанс, возглавить. Я не могу подвести его или свою семью - даже если теперь это всего лишь мой брат. Он здесь, и сегодня вечером я ловлю себя на том, что хочу выпить и предаться воспоминаниям, а не строить планы.

Я просто должен сначала найти его. Обычно он собирается вместе с остальными у костров, защищая периметр на случай, если кто-нибудь нападет или подкрадется к нам незаметно, но сегодня вечером его там не было, поэтому я обыскиваю деревню. Я как раз собираюсь сдаться, когда слышу крик.

Он пронзает ночь, наполненную агонией и ужасом.

С лязгом выдергивая клинок, я бегу на звук. Эти гребаные дикари, должно быть, прорвались сквозь нашу оборону. Я оторву им головы за то, что они пропустили их. Я просто надеюсь, что с жителями деревни все в порядке.

Крик продолжается, и я кружусь по кругу, пока не нахожу дом, из которого он доносится. Взбегая по деревянным ступенькам, я пинаю ногой деревянную входную дверь, готовый напасть на дикарей, но только не для того, чтобы замереть.

Ужас, замешательство и боль пронзают меня.

— Брат, — зовет он, его лицо почти копия моего, только моложе. Он поднимается, его боевые брюки расстегнуты. Молодая девушка лежит лицом вниз, прислонившись к дереву, с разбитой губой и синяком под глазом, и слезы текут по ее лицу, когда она смотрит на меня, но в этих юных глазах нет надежды. В ней нет ничего, кроме смирения, векового знания о женщинах, которые были до нее.

Она думает, что я и ее изнасилую.

Так, как только что сделал мой брат.

Повернув голову, я очищаю свой желудок от содержимого.

— Брат, — снова зовет он. — Ты можешь взять ее следующим, если хочешь. Я не знал, что ты обычно любишь награды, но не стесняйся. Она самая молодая и привлекательная, моя награда за столько убийств...

Я прижимаю его спиной к стене, рыча ему в лицо, и он хмурится, выражение его лица омрачается, даже когда он сопротивляется, но ему следовало бы знать лучше. В конце концов, я вырастил его. Я научил его всему, что он знает, поэтому он не может превзойти меня.

У воинов есть цельность.

— Почему? — Спрашиваю я.

Черты его лица становятся жесткими, когда он смотрит на меня. — Это наша награда. Мы защитили этих крестьян и спасли их от неминуемой смерти. Это путь.

— Это не наш путь! — Я рычу, впечатывая его обратно в стену. — Мы не берем то, что нам не принадлежит.

— Нет? Мы забираем земли, которые нам не принадлежат. Мы также забираем их еду и кров, — утверждает он. — Что еще? Мы это заслужили. Мы живем и умираем, чтобы защитить их. Они в долгу перед нами.

Тошнота снова скручивает мой желудок, когда я смотрю в глаза моего брата, не видя ничего, кроме его абсолютной веры - веры в то, что он прав и что я встану на его сторону. И все остальные тоже. Что случилось с маленьким мальчиком, который гонялся за мной с деревянным тренировочным мечом, смеясь, когда мы танцевали? Что случилось с маленьким мальчиком, который промывал раны соседской девочке, когда она упала?

Он действительно ушел?

Когда я вглядываюсь в его лицо, я понимаю, что так оно и есть, но я никогда не видел, как это происходит.

Отступая назад, я бросаю его. — Сколько?

Вставая, он расправляет плечи и дерзко ухмыляется мне. — Кто знает? В каждой битве.

О боже. Моя душа сжимается от осознания того, что он насиловал и грабил после каждой выигранной нами битвы, в то время как я прятался в своей палатке, настолько поглощенный нашими будущими победами, что был ослеплен собственной жадностью и нуждой. Мы поклялись защищать этих людей . . .

Вместо этого мы уничтожали их. Меня снова чуть не тошнит при воспоминании о том, как я выезжал из их деревень после битвы с высоко поднятой головой. Они смотрели на нас с недоверием и болью, и я думал, что это из-за их потерь, но нет. Это из-за того, что сделали с их народом те самые воины, которые должны были спасти их.

— Мы дали клятву, — прохрипел я. — Как ты смеешь?

— Все так делают, брат, — огрызается он. — Перестань быть таким чертовски хорошим и просто бери то, что хочешь. Это наше право как воинов! — кричит он.

— Нет, это неправда. — Я отступаю назад, мой взгляд падает на молодую девушку, придерживающую свое разорванное коричневое платье-мешок. Ее взгляд мечется между нами и кровью, растекшейся под ней и по ее ногам. Это зрелище обжигает меня до глубины души.

Он украл ее невинность, а вместе с ней продал ее душу и потерял свою собственную.

Крепче сжимая свой меч, я оглядываюсь на него. Он