содрогаюсь, когда сила божественного царства вливается и наполняет меня, но Рувен стоит у меня за спиной, поддерживая и как бы высасывая из меня волны божественной силы, которые в противном случае просто бы меня утопили.

Я творю колдовство по его желанию, а затем наоборот, и вместе мы переписываем богов. Мы осмелились прикоснуться к божественной плоти Джуни-Акхи и Томбриэла, нанести на них метки и изменить с помощью смертности, чтобы королева и король богов стали чем-то вроде святых смертных.

Внезапно пластина, покрывающая лицо Джуни-Акхи, трещит и раскалывается посередине. Отвалившаяся правая часть обнажает карий глаз, в радужке которого не видно ни малейшего признака божественного света, а половину кольца странной плоти, которая является головой Томбриэла, начинают покрывать смертные морщины и тонкие белые волоски.

Теперь боги заражены смертностью, а святые – божественностью.

Как только я начинаю понимать это, я отпускаю их руки и в следующее мгновение тяжело опускаюсь на землю. Мое зрение застилает темнота, в ушах раздается звон. Проходит несколько мгновений, прежде чем мне удается сесть прямо, а затем я оглядываюсь, чтобы спросить Рувена, почему он не поймал меня. Но его уже нет.

«Где ты?» – мысленно зову я, чувствуя, как в меня проникает страх.

Он не отвечает, и я кричу уже вслух:

– Рувен!

Томбриэл поворачивается ко мне лицом, которое теперь наполовину представляет из себя кольцо из сморщенной плоти.

– Твой колдун отразил слишком много силы, которая могла бы убить тебя, – говорит он. – Узы, связывающие его душу с тобой, теперь разорваны.

Эти слова не имеют смысла. Я смотрю на Томбриэла, желая, чтобы он заговорил со мной снова и объяснил, что имеет в виду. Мне так хочется, чтобы Рувен снова появился рядом и сказал мне, что я дурочка, раз так испугалась.

Но Томбриэл отворачивается от меня и смотрит на Варию и тело Араунна.

– Я повелитель мудрости, но не понимаю этого, – говорит он. – Что вы испытываете? Это горе, страх или что-то еще?

– Я побеждена, – говорит Джуни-Акха, опускаясь на колени у тела Араунна, а ее юбки развеваются в воздухе на расстоянии двух ладоней от земли. – Королевская семья – это мой триумф, но они мертвы, а я побеждена. Как так получилось?

Пока я наблюдаю за ними, у меня мутнеет в глазах. Их смятение похоже на мое собственное. Горе, как темная бездна, грозит поглотить меня целиком, и я ничего не могу сказать или сделать, чтобы утешить их.

Я молча наблюдаю за тем, как Вария целует в лоб сначала Джуни-Акху, поднимая ее с земли, а затем Томбриэла и обещает утешить их печаль.

– Так он действительно предмет твоей преданности? – Я узнаю голос Им-Яры и вздрагиваю от воспоминаний и боли, но заставляю себя повернуться к ней лицом.

– Это из-за тех существ, которые не могут помочь сами себе, ты сгорела в моих объятиях?

– Да, – говорю я. – Да.

– Тогда мы тоже будем гореть за тебя, – обещает она и, торжественно кивнув, исчезает.

На ее месте появляется Нин-Анна. Ее золотые руки сверкают так же безупречно, как и тогда, когда она наложила на меня свою метку.

– Ты сварила для нас горькое лекарство, – говорит она.

Я ничего не могу ей ответить, даже после всего, что произошло. И после того, как я изменилась и взбунтовалась, мне все равно хочется приползти к ее ногам и просить прощения. Я все еще очень хочу, чтобы она любила меня.

Нин-Анна прикасается своими золотыми руками к моему лицу, и мое сердце замирает от тепла ее прикосновения. Но во взгляде, которым она смотрит на меня, нет любви. Она осматривает меня словно хирург опухоль, и в печали я закрываю глаза.

Боги не могут любить меня так, как люблю их я.

– Ты совсем не похожа на меня, – говорит Нин-Анна и прижимается губами к моему лбу в поцелуе.

Это не любовь, но обещание.

В следующее мгновение я чувствую, что падаю, и, когда снова открываю глаза, божественное царство исчезает. Мы с Варией стоим перед священным огнем в великом святилище, а послушники все еще ждут нас. Рядом с ними собрались священнослужители, в воздухе витает запах благовоний и слышится песнопение.

– Королева Имвада отдала свою жизнь за Рунахию, – провозглашает Вария.

Она смотрит на них сверху вниз, словно статуя на пьедестале.

– Теперь я ваша королева.

Наступает страшная нервная пауза, а затем…

– Да здравствует королева! – хором произносят они, низко кланяясь.

– Но твой колдун долго не проживет, – шепчет мне на ухо Мор-Ива.

– Что? – резко поворачиваюсь я.

– Ну знаешь… – говорит Мор-Ива. – В своем гробу.

Меня охватывает чувство, состоящее наполовину из ярости, наполовину из холодного страха.

– Нет, – говорю я. – Я не понимаю. Объясни мне.

– Он разорвал узы, которые связывали его с тобой, – говорит Мор-Ива. – Поэтому был возвращен в свое тело. На нем осталось достаточно дыхания божественного царства, чтобы его раны исцелились, но мне кажется, ты оставила его в гробу, не так ли?

Сердце в моей груди будто превращается в холодный осколок.

– Неужели Мор-Ива только что сказала то, что я думаю? – спрашивает Вария.

– Кажется… – вздрагиваю я.

– Конечно, он для меня никто, и вообще я с удовольствием бы видела его мертвым, – говорит Вария. – Но не лучше ли тебе поспешить?

35

К тому времени, как я добираюсь до еретической часовни, мое дыхание сбивается, а по спине струится пот. Пошатываясь, я дохожу до мавзолея и прислоняюсь к стене, потому что уже задыхаюсь. В мой разум закрадывается ужасное сомнение – а что, если Мор-Ива ошиблась? Боги не всезнающи, когда речь идет о смертных и особенно о колдовстве.

Меня охватывает желание повернуть назад, ведь, если я открою гроб и увижу, что Рувен неподвижен и мертв, мое сердце снова разобьется. Тем не менее я осознаю, что в данной ситуации мне придется смириться с последствиями, ведь вероятность того, что я оставлю его страдать, когда можно было бы спасти, намного хуже.

Размышляя об этом, я нахожу в себе силы оттолкнуться от стены и войти в мавзолей, чтобы преклонить колени у каменной гробницы, в которую мы с Джарин помогали укладывать тело Рувена. Я задерживаю дыхание, воцаряется тишина, и я с отчаянием думаю:

– Он мертв, действительно мертв…

Но затем я слышу слабый, отчаянный стук внутри гробницы.

– Рувен! – кричу я, ударяя кулаками по камню, а затем начинаю скрести руками по краям крышки гроба.

Мои когти ломаются, а пальцы кровоточат, но я почти не замечаю боли, потому что мое сердце сжимается от ужаса. Должно быть, он пролежал